Вечерний ветерок
Стремглавый уважаю,
Когда приходит срок
Осенний урожаю,
Когда сухой листвы
Богатые посевы,
Как кудри с головы
Волшебной королевы,
Скрывают мир травы.
Чарует белый снег
Неслышно-величавый
И волн жемчужный бег
Короткими ночами,
Леса у лона рек
Степенны и курчавы
И камня оберег.
Две вечные реки
Пересеченьем линий
Уходят далеки
Туда, где купол синий,
Где в жаркие пески
Старателей пустыни
Ведут проводники.
А выше серых крыш —
То пасмурна и грозна,
То безупречна тишь,
И, рано или поздно
Увидя, ощутишь,
Как недоступны звёзды,
Как мирна тишина
И яростна порою,
И как мечта ясна,
Но далека – не скрою.
Одна, всегда одна
Уводит за собою,
Как полная Луна.
1997
Прислушайся, многоголовое диво,
Мой слог подсказали былые века.
В воде отражая рубин маяка,
Тебя пополам разделила река,
И ты по ночам ожидаешь прилива.
Не здесь бытовала Господняя милость,
Когда, семихолмие взяв в оборот,
В краю средь дремучих лесов и болот
Свободный, суровый и юный народ
Увидел то место, где ты появилась.
Склони влево голову. Чувствуешь, горло
Саднит семь веков кочевою стрелой?
Но ты кровоточишь кремлёвской стеной,
Как в шёлке червлёном резной аналой,
Бурлацкого стона не ведая гордо.
Столица столиц, неизвестно когда
Тебя породило хмельное застолье,
Крестило и нянчило Дикое Поле,
В булатном клинке и брезгливом монголе
Грядущие беды твои увидав.
Два Рима приветливо машут твоим
Малиновым звонам развесисто-медным
Не то – по пожарам, не то – по обедням;
Ты – третий и, видимо, ставший последним,
Уже обречённый, но дышащий Рим.
Невольник, закованный в звенья колец,
Восставший из тлена героем и богом,
Царь-Пуля ночным и безлюдным дорогам,
Царь-Молот чугунным божкам-недотрогам,
Царь-Солнце бульварам влюблённых сердец.
Твоё хлебосольство заметно во всём:
Покрыли пожарища многие кости.
Земля плодовита – хоть камушек бросьте,
И явится статуя в истинном росте;
Мы семя бросаем – и тоже растём.
Число потеряла своим переменам,
Но ликам чужие дала имена,
И вслед за тобой узнавала страна,
Кому и какая культура нужна
Прививкой твоим воспалившимся венам.
Твой приступ опасен и неизлечим,
Ужасными язвами видятся раны,
Но боль заглушают высотки-стаканы,
Садятся на башню-иглу наркоманы,
Вживляя рабов в настоящих мужчин.
Два шага назад – престарелый союз
На фоне бинтов кумачового цвета
Встречает слезами преддверие лета,
И осень, которую помнит планета,
Приветствует память египетских муз.
Хоть выстроен храм, не отмолишь бассейна,
Ведь стены не люди – скорбят о былом.
Леса заменив на стальной бурелом,
Суровый народ твой за общим столом
Пропьёт шелуху молодого веселья.
А палец ласкает дрожащий курок,
Где отблески звёзд козырьки отражают,
Где в девичьих муках поэты рожают
И, грудью вскормив, убедительно жалят
Стихами тебя покрывающий смог.
Столица столиц, не стесняйся, окстись,
Щепотью печатая крестное знамя —
В лихую годину ты будешь за нами,
Ночными огнями, речными волнами
И прошлым великим по праву гордись.
1997
Песня о загубленном гении
Расскажу я о парнишке,
Что умудренные книжки
Возлюбил, как свою родину и мать.
Сын профессора внебрачный —
Оттого-то, однозначно,
Осенила его свыше благодать.
Вундеркиндом слыл он с детства,
Получив талант в наследство,
И штудировал не покладая рук.
Любо-дорого собраться,
На него полюбоваться
Представителям естественных наук.
Получал большие баллы,
Разгрызая интегралы,
Ломоносову дал сто очков вперёд
И любую мог задачу
Сделать так или иначе,
Или, может быть, совсем наоборот.
Но однажды – что за дело?
Уравнение хотело,
Очевидно, заработать кренделей.
Он его и так, и этак —
Уж на что сметлив и меток!
Не чета ему какой-то Менделей.
Но беда приходит скопом —
Залился холодным потом
И занервничал, на стульях заскакал.
От такого напряженья
Три другие упражненья
Уложили его слёту наповал.
Читать дальше