Борис Бартфельд - Альманах «Русский Гофман – 2019»

за подмосковьем, за веком, за волоском
я расстилаюсь небом твоим и песком
и нарожаю новых тебе созвездий
чтобы наутро в звяканье чайных ло-
жек под лопаткой больной ощутить тепло
не ради этого ли мы еще вместе

***

Там, где расплескала изумрудный цвет Алазанская долина,
жил-был мой дед, Ерёменко Данила.
Как он добрел до этой долины, понять невозможно —
ведь родом он был с Украины, село Переможне.
Наверное, его заманил сюда дух саперави; дед вообще любил алкоголь разных видов —
им он залечивал старые раны, полученные от «мессершмидтов».
Дед был пулеметчиком, сидел за летчиком, и стрелял, словно черт.
Хорошо видел вдаль. Заработал медаль и почет.
О войне говорить не любил. Пил.
Однако пьянчужкой его называли напрасно.
Не расставался с кружкой, но был умелым, рукастым.
Представьте себе, Алазанская долина – ни камней, ни деревьев, одна лоза кругом,
а дед обмазывал пустые бутылки глиной и построил себе отличный дом.
В том, что он пил, не было никакого ужаса. У него было счастливое супружество,
потом еще одно. Куча детишек, чаны с чачей, в бочках вино.
Помню, выпивал он настойку – бутылку, а то и две,
а потом вставал в стойку на голове.
Так стоял и тихонько чему-то смеялся.
В восемьдесят лет перестал. На вопрос, почему, отвечал: «Настоялся».
Потом рухнул Советский Союз, начались нищета, безработица, и прочий национализм.
Потомки деда, вспомнив, что они а ля рус, вокруг него собрались.
«Поедем в Россию, там дают квартиры ветеранам войны,
посмотри, мы здесь голы и сиры, давно никому не нужны…»
Дед отказывался, верещал, словно зуммер, но ему говорили «надо»,
тогда он взял да умер, сжимая кисть винограда.
Его пепел развеяли над Алазанской долиной, не проронив и слезы,
и много лет еще бабка варганила вина из удобренной дедом лозы;
результат от них был специфичный – после рюмки каждый плясал гопака,
или спивал «Нiчь яка мiсячна», даже не зная украинского языка.
А если от потрясения кто-то вдруг выпивал рюмки две,
то единственным было спасение – постоять хоть немного на голове.

* * *

На площади возле вокзала,
где мается пришлый народ,
блажная цыганка гадала
кому-то судьбу наперед.
И было, в конечном итоге,
понятно, зачем и куда
по Юго-Восточной дороге
ночные бегут поезда.
Когда,
на каком полустанке
из полузабытого сна,
гадание этой цыганки
аукнется, чтобы сполна
довериться и достучаться,
и чтобы – в означенный час —
по линии жизни домчаться
до линии сердца, как раз!

* * *

Моя весна была простужена
и безоглядно влюблена;
миниатюрная француженка
со мной гуляла допоздна.
Тянуло сыростью от города
и сквозняками от реки,
мы были счастливы и молоды,
любой простуде вопреки.
Земному таинству причастные,
мы оприходовали дань,
пока французские согласные
лечили слабую гортань.
Переболеем и расстанемся,
но, как потом ни назови,
мы не умрем и не состаримся —
по обе стороны любви.

Умолкла гитара,
костер догорает
и тянет прохладой от сонной реки.
От первой любви человек умирает,
а больше ему умирать не с руки.
Взгляни на расхристанного гитариста —
он лишь отражение в темной воде;
немного спиртного и «Завтрак туриста»
ему не зачтутся на Страшном Суде.
Среди затаившихся ночью растений,
у времени под окаянной пятой,
останутся наши влюбленные тени
и белые лилии в заводи той.
Почти незаметно теченье речное,
костер догорает, гитара сбоит
и шероховатое небо ночное,
как первое зеркало мира стоит.

* * *

На фоне заката,
на лоне природы
мы жили, казалось,
у края земли,
когда по фарватеру
шли пароходы
и сонные воды,
как время, текли.
Судьба нагадала
навеки проститься
и мы выпадали
из времени, где
над нами летали
красивые птицы
и тени сновали
по легкой воде.
Чем дальше по жизни,
тем сумерки ближе —
махни на прощанье
рукой вдалеке.
Во сне запоздалом
однажды увижу
огни парохода
на тихой реке.
* * *