Сокрыты небеса, следы и тени.
Играет колокольный перезвон
там, где быстрая вода в помине
по бражникам, ушедшим на поклон.
Воскресли своды, письмена
внутри всепоглощающего света.
Лишённые согласных имена,
парят, как птицы Ветхого Завета.
Не слышно стонов мучеников веры,
размыты временем года на стенах,
дрожит мотив, и покаянные напевы
ласкают слух, его касаются несмело.
Лампады, кольца, кружева, всё – храм.
Всё – в матовом, пушистом дыме.
И колокольный звон навстречу небесам
над Барнаулом поднимает Нимбы.
Горела ты и молча догорала,
как та свеча, что никогда не догорит.
Ты детство нам собою освещала,
нам память о добре с тобой хранить.
Она ушла, не хлопнув дверью,
с собой улыбку и девственность храня,
все дети знавшие её несут потерю,
скорбь разделяет вся наша родня.
Ушла ты в ночь от нас,
так и не промолвив слова.
Тебя мы вспомним каждый раз,
на Рождество Христово!
Все угасло, спустился мрак,
в правом боку беспокоила почка,
ночь пролетала просто так,
времени пропуская цепочку.
Поезд шел на юг, к себе домой,
через туннели, минуя снежные горы,
ландшафт за окном, окутался тьмой,
начиналась земля, где живут синьоры.
Из всех внутренностей, только глаза,
помнят все, что происходило со мною,
смена места связана, взглядом за
барьер, где ценят и охраняют свободу.
Море баюкает берега миллионы лет,
не меняя свой горизонт,
человек повсюду оставляет свой след,
напоминая свой понт.
Все то же перо держу в руках,
от пищи совсем нет изжоги.
Солнце чаще висит в облаках,
мозги не устают, они же не ноги.
Голова пухнет от зрелых мыслей
и гонит тело строго на запад,
чем дальше, тем бескорыстней,
купола церквей без золотого крапа.
Я пишу в центре Старого света,
сняв пробу с германских рифм,
бессонница строчит до рассвета,
умлауты маршем чеканят ритм.
На чужом языке тьма, бесконечность,
неизведанность сути метафор,
проще глядеть в телескоп на вечность,
или рифмовать, как пашет трактор.
Ночь в разгаре, слышно сову,
часовые сопят на своем посту,
и только луна не спит наверху,
непрерывно гонит приливов волну.
Все, что утром прочтут сетей постояльцы,
утащит в прошлое, осевшая пыль,
если правнук пролистает все это пальцем,
то значит не зря я всё сочинил.
Мы движемся перпендикулярно полу,
так хочет земля, её притяжение
и не всегда находим опору,
падая на пол для подтверждения,
что для нашего мяса есть тяготение.
Мысли притягивают, другое мнение,
чтобы довести его до преломления,
а затем использовать по назначению.
Только затянутый паутиной угол,
не знает, что он прямой,
так и слепой движется тупо,
хаотично, нащупывая твердь ногой.
Мысли, изложенные ритмично в рифму,
заставляют думать лишь о том,
что в стихах не может быть алгоритма,
они происходят, произвольно, гуртом.
И только те мысли будут достижимы,
чьи черты в пространстве неповторимы,
даже тень повторяет движение тела,
произведение стихов не имеет предела!
Море зарей горизонт умывало,
чайки шумели, трогая бриз,
ты не пришла, день лишился начала,
лишь пузырился Шампани каприз.
Я целовал твоё потное тело,
наслаждаясь солью души,
чувства мгновенно от страсти немели
и заполняли память любви.
Желание достигнуть и раствориться,
в объятиях любимого человека,
осталось мечтой, которой не сбыться,
стучался сон в закрытое веко.
Я пробудился этой ночью,
услышав голос твой во сне,
обрывок фраз и многоточие,
не приносили утешений мне.
В какую-то последующую ночь,
ты вновь придешь, красивая, нагая
и не промолвив слов, исчезнешь прочь,
за остановкой уходящего трамвая.
И так все время, на исходе сна,
ты появилась, чтобы снова раствориться,
но каждый миг живет тобой сполна,
я успеваю нашей встречей насладиться.
Проснутся сны и на задворках яви,
когда уже мы будем в царствие теней,
я руку протяну тебе и буду в праве,
быть вместе с недоступностью твоей.
Так долго вместе не были вдвоем,
встретившись обнялись и не знали,
как дальше, будто заново живем,
слов не нашли, а потому молчали,
пока по небу не прокатился гром.
Они так чужды были всякой новизне,
сжимая руки и тесные объятия
и только губы прикасались в темноте,
не слышно было скрип кровати,
любви раскаты тонули в сладком сне.
Мы долго вместе обнимались с ней,
без кухни, мебели, камина,
что сделали из собственных теней,
картину чувств для пилигрима,
на память пролетевших дней.
Мерещился мне холод, потом жар,
снился мрак и чей-то лик,
куб, заточенный в стеклянный шар,
качающийся на волнах блик.
Снилось также, что Пони ржет,
что умер я, потом воскрес.
Зеркало смерти никогда не лжет,
нет изображения, человек исчез!
Пусть вьюга во сне гудит
и остается злой,
будущее никогда не грустит,
надежду хранит собой.
В кромешных снах видений поток
и жизни движений абсурд,
если вдруг свистнут в свисток,
прекратится снов каламбур.
Вот проснусь и видениям воздам,
теням, которых еще люблю
и бессмысленным, долгим речам,
значит я просто крепко сплю.
Читать дальше