После революции
Ночью грузные стучались эшелоны
в спины рельсов, чтоб уснуть мы не могли.
А наутро за дорогою, за склоном
обнажился в землянике край земли.
Слишком долго, что ли, резали дорогу:
истончилась – и с землёй оборвалась.
И теперь до мира, так же как до Бога, —
неизвестно: нету связи, есть ли связь.
После гражданской
У станции заброшенный участок,
забор поломан, изувечен сад;
как памятник давнишнему несчастью,
три яблони заглохшие стоят,
предупреждая: не ходи! Назад!
Следишь разгром как жалкую болезнь,
и дом – как сумасшедший человек.
Тебе рассказывали – в солнечном сплетенье
сперва, как космос, возникает боль,
и хочется бежать, но рядом тени
прицельно наблюдают за тобой,
и выручает только алкоголь:
он отключает мозг и боль отводит,
ты разбиваешь окна – свет впустить,
но смерть, как пыль, осядет на комоде,
таблетки космоса окажутся в горсти,
ты их глотаешь – милая, прости! —
и бездна принимается расти.
И нет возврата, и разграблен дом,
так узнаешь любимого с трудом,
но у порога чашка голубая,
платок цветной на дверце, пруд в саду,
и, голову трусливо пригибая,
«Нет, не войду», – бормочешь на ходу
и входишь в этот дом,
в чужой недуг.
Эмиграция
1.
Эти жалобы, без обращения письма.
Подтвержденье – в чужом – своего.
Под стропилами тоненько ласточка пискнет.
Не беда, мой дружок, ничего.
Мы ещё поживём, как-нибудь перемелем
эти жёсткие зёрнышки дней.
Да всего-то, подумай, прокралась неделя,
как куница по дрёме ветвей.
Мы с тобой спали слишком спокойно,
пробуждаться теперь тяжело.
В перелётах далёких никто не покормит,
над водою натрудишь крыло.
Ты хотела вернуться туда, где медовый
запах клевера ветру знаком?
С каждым взмахом – всё дальше и дальше от дома.
А он был – этот дом?
2.
Старая веранда
Дом бывает домом тогда,
когда прячется за поздней дорогой в снегу.
И рвёшься туда, и страшно, и на бегу
в лёгких покачивается вода.
Сад весною вставал на крыло.
Воротись… По дороге все окна зажжённые – дом.
Я не помню, где мой, за которым окном.
Было тепло, и прошло
много лет, а кукла спала.
Мы пили чай – за малиной стол,
и в горошек-блюдечко падал листок,
по утрам веранду сжигал восток
на цветной стороне стекла.
Вот и сжёг.
3.
Куда ты, Нелли? Век кончается.
Так уходили в девятнадцатом
в вуалях газовых красавицы,
чтобы в других веках остаться.
Плескалось время мореходное,
колёса по брусчатке тренькали,
и разносилась пыль пехотами
от деревеньки к деревеньке.
Но что – от кепки и до кивера —
проборы наклонять покорные,
когда (бессмысленно?) покинула,
ей туш сыграли клавикорды.
Куда? И время занимается
через весну столетий серую.
Сыграй мне, электронный маятник,
по сбившемуся с цели сердцу.
1937
Просыпаешься с рыбкой на языке,
и она начинает молчать за тебя, неметь,
отучая словами в строке звенеть,
обучая неведомой аз-бу-ке,
пусть ты знать не хочешь зловещих букв
и ещё споёшь – ты думаешь про себя…
Ты случайно вчера отключила звук,
но, как ангелы, гласные вострубят,
и взорвутся согласные им в ответ,
и такое веселье пойдёт и звон,
что не нужен станет тебе и свет,
если звук обнимает со всех сторон.
Но играет рыбка, немая тварь.
Понимаешь, что звуки твои – не те.
Ты легко читаешь немой букварь,
полюбив молчание в темноте.
О революциях
Два козла пырнули рогами пастуха —
решили, что есть траву могут и сами.
Безо всяких там указаний и поучений.
И на радостях сели учить заклинание:
«Мы – не козлы! Козлы – не мы!»
И не заметили подошедших серых волков.
В результате чего от одного остались рожки да ножки.
А второй сбежал и думает, будто он не козёл.
Изобилие
Самолёты бороздят бескрайние просторы.
Пароходы вздыбливают тяжёлые воды,
переваливаясь с крутой волны на другую волну.
Паровозы, мощно пыхтя, с трудом тянут безмерные составы.
За стёклами огромных витрин – ткани, одежда, обувь,
в других – колбаса, масло, деликатесы.
Идём вместе – я и Сталин.
– Взгляните, Иосиф Виссарионович,
как всего много, какое изобилие!
Он щурится на долю секунды
и, пыхнув от души трубкой,
спрашивает с лёгким акцентом:
– А где же люди?
– А людей нет… потому и изобилие.
Читать дальше