Леонид Скрипко - Юра

– Сиречь наука знать искусству,
И требует порою жертв, —
Елена подхватила грустно:
«Недоедания и нерв».
Она желает примиренья,
Она не хочет больше трений.
Она вдоль дизеля идёт,
Рукой опасливо ведёт
По стали, холод ощущая
Грузинский чай с печеньем пьёт.

«А что, семья вас отпускает
До поздней ночи здесь сидеть?»
– Семья моя… не возражает, —
«Жена обязана терпеть?»
– Я не женат. Всё это в прошлом. —
«Ах, извините за оплошность»,
– А как же вы? Уж поздний час.
Наверно муж заждался вас? —
«Да уж заждался, не иначе», —
Ответил блеск печальных глаз.

Засим они и распрощались,
Поговорив и чай попив,
В дверях она чуть-чуть замялась,
На ручку пальчик положив.
И вдруг им стало неудобно,
Неловко, глупо, принужденно,
Хоть прежде было так легко:
Друг к другу видимо влекло.
Елене даже стало грустно,
Что их свидание прошло.

Она, с коллегой расставаясь,
Ему дала свою ладонь,
Не очень, впрочем, обольщаясь,
Что задержаться спросит он.
А он молчал, не зная повод,
Крутил в руках какой-то провод,
Смотрел на дверь и прятал взор.
При этом думал, – Что за вздор?
От чая слышу сердце бьётся,
Что с давних полюбил я пор. —

Она домой пошла. Не глядя,
Вахтёру ключик отдала.
Вахтёр кивнул и смерил взглядом.
Она позор пережила.
Он здесь служил по всем каналам
Смотря кино и сериалы.
Чужою жизнью увлечён,
Он был наверно обречён,
Так просидеть ещё лет двести,
Нисколько этим не смущён.

Как тень Елена проскользнула,
Сбежала из подъезда вниз,
Пальто плотнее запахнула.
«Судьба готовит мне сюрприз?»
Глотая воздух отрешенно,
Она не верит совершенно,
Что это происходит с ней.
Но ей вдруг хочется быстрей,
Бежать по льду неосторожно,
Под тусклым светом фонарей.

По Левашовскому проспекту,
Гуляет мартовская ночь,
Елена отдана аспекту,
Что невозможно превозмочь,
Намёк на лёгкое волненье
И непонятное веселье:
Ужели сердце что-то ждёт?
Решила кстати, что идёт
Немного Кареву смущенье.
Немного шарма придаёт.

А снег метёт ещё сильнее,
Горячий остужая лоб,
Она бежит, бежит быстрее,
Скользит и падает в сугроб.
Ребёнок словно непослушный,
Она смеётся простодушно,
Раскинув варежки лежит.
Вокруг неё метель кружит,
Неоновым играет светом,
Переливается, дрожит.

Над ней непрочность небосвода,
Непроницаемость, туман,
Снежинок так на небе много,
Как будто воздух ими ткан.
Её баюкает уныло
Метели вальс и ветер стылый.
Снежинки в воздухе белы,
Кругом они и лишь они.
Решила Лена отчего-то:
«Ещё не скоро до весны.

Как хорошо, легко и славно
Девчонку заметает снег,
Когда-то в детстве так лежала:
Вот я была, а вот уж нет.
Мне эта ночь наверно снится,
Могу ли снова я влюбиться,
В мечтах прекрасных вновь летать,
Из-за кого-то вновь не спать
И ждать с тревогой новой встречи,
Разубеждаться и страдать?

Но буду ли тому я рада,
Иль обожгусь как от огня?
Всё это глупо и неправда,
Ловушка или западня.
Но всё-таки прекрасны руки,
Глаза не знающие скуки,
Азарт его и детский пыл.
Наверно Карев позабыл
Со мною лёгкое знакомство,
Лишь только дверь плотней закрыл.

Права ли я в своей рацеи,
(Сужденье, вывод и т. д.)
Ему работа панацея,
К другим он строг и строг к себе.
Для женщин ум его опасен
И за работой он прекрасен».
С собою диалог ведя,
Чудесным Карева найдя,
Она профессоршей быть хочет,
Порог разумный перейдя.

Пускай сюжет волнует жадно,
Но лишь к подъезду подойдя,
Она решает, что не надо
Вести так ветрено себя:
«Зачем от мужа я взбешённо,
Сюда сбежала отрешённо,
От чувств надеясь отдохнуть?
Зачем опять тревожат грудь
Надежда, радость и желанье!
С ума сойду когда-нибудь».

Пытаясь гнать, как ей казалось,
Подальше смелых мыслей рой,
Она всё больше увлекалась,
Уже не властна над собой.
Была не в силах скрыть волненье,
И признавалась откровенно,
Что к Кареву её звало.
С ним было просто и легко,
А значит сердце молодое
Любить хотело и могло.

«А Карев, так, пожалуй, старше,
На двадцать с хвостиком меня,
И что же с нами будет дальше,
Что скажет Карева родня?
Амбициозен – не иначе,
К науке страстью лишь охвачен.
В науке этой видно след,
Решил успеть на склоне лет
Своим оставить пребываньем,
А до семьи и дела нет.