(слова под каплями расплываются, как сирень,
как тушь на зареванных глазищах рукописи),
потратить время на тренировку инопланетянина,
чтобы достичь большего, чем предлагает
щедрая, земная жизнь.
провалился мыслью – в кротовые норы воспоминаний;
нам по шестнадцать, родители на даче,
скусываю шкурку с зеленого персика,
нетерпеливо стягиваю её трусики, точно рогатку.
вот хулиган.
канделябр на комоде с одной свечей —
соглядатай средневековья – показывает «фак»,
а мы стихийно занимаемся любовью
перед зеркально-смутным трюмо,
любовью – не то слово: движения лягушек
и новорожденных лошаков,
закольцованный театр для змей
и белые мыши в главных ролях.
родинки, меловые отмели, соски,
следы от спиленных сучьев на белых деревьях;
подсматриваем друг за другом
и с шелестом вывешивается параллельная реальность,
декоративная гильотина жалюзи,
набухает вознёй, бугристой тишиной…
и чувство – это кровать её родителей – добавляет новый обертон,
еще несколько пестрых присыпок ощущений;
щенячье удивление – первый кусок настоящего мяса в жизни.
все это – вычурное воспоминание,
пирожное с пьяной вишней,
и, присмотревшись, не ягода, а темно-винный глаз
смотрит на меня в упор,
как чекист времени с револьвером.
разбросанное, перекрученное белье,
ажурная паутина.
пещера спальни жадно дышит – выбросившийся кит,
вагон только что остановившего поезда,
и потолок наплывает на стену, в подпалинах теней
леопарды зализывают пыльные раны;
стрелы с присосками,
издыхающие поцелуи.
и нечто прикрепляется к жизни —
воображение?
создает не эликсир бессмертия, но живучую образность,
и понимаешь – ради этих слонят на обоях стоит жить,
чтобы однажды, через годы, вспомнить, провалиться,
и понять – вот это живее тебя самого.
***
я могу воссоздать первую любовь по запаху,
одним взмахом выхватить из небесной синевы
яро бьющуюся форель.
теплая тень, улыбка, футболка с мелким орнаментом,
девочка-невидимка, и сквозь нее
струится переливчатая мелодия тонких стволов —
березовая рощица за павильонами детского сада.
но скомкан трамвайный билет до луны.
первая любовь: в озеро с крокодилами и пираньями
вылили пузырек простоволосого счастья,
конденсат света, сказки, мур-мур, ры-ры.
акварельный мужик принимает душ,
и не жаль цветных разводов под ногами;
любовь – это свет в начале тоннеля, сужающегося
в загадочную золотистую темноту.
***
запах кирпича —
тысяченоздряя белая крыса
с купированным хвостом
дорогу перебежала.
скульптура
серой женщины без лица,
как у вогнутой каменной ложки,
кто ты, скажи мне? кто
строит города, где мы живем, играем,
страдаем, маемся скукой, любим,
с перегаром и матом.
и ты – бежишь.
из окна маршрутки.
проезжаешь мимо рынка,
козлоногие башни высоковольтих-соплячек,
кого ты родишь, эпоха?
пожарник, вынашивающий пожар.
срамная стройка, тяжеловесное порно веществ,
материалов,
и вокруг – талый
снег в грязных распашонках,
уписавшаяся принцесса весны – недержание
птичьего пузыря.
стройка жует громадные сваи, как Черчилль
сигары. и смола —
сброшенная кожа грешников.
***
дождливое утро со сладостным запахом бензина —
бокал с мокрыми болтами и пыльцой цветущих лип;
нам некуда спешить: человечество никто не ждет.
добро и зло саморастворятся, как нож в кислоте,
престав быть злом и кислотой.
однажды и мы исчезнем, не оставив причин;
нас разделяют не времена, но окаменевшие личности,
горгульи Notre-Dame de Paris, пористый шлак идей;
Дьявол бродит среди нас, как сумрачный рыбак по мелководью,
и тихо охает – мальками душ едва прокормишься.
о, где же ты Фауст, друг, с фаустпатроном осеннего тумана…
здесь раньше шумел корабельный лес, а теперь поросль
стандартных зубочисток с мятными кончиками
в прозрачных колпаках.
мне не нравится запах эпохи —
плотный, галлюциногенный душок тотальной сытости,
запах потребителя.
так пахнет новенькая пластиковая мышеловка;
приторный дым, тонны сахара в мешках —
все, что осталось от мыслящего тростника.
***
туман, как чай с молоком —
аккуратно налит в лиственное блюдце сада;
тишина – прозрачная пятнистая кошка —
Читать дальше