«Вязкий воздух локаторы месят…»
Вязкий воздух локаторы месят.
Ночь. Оплавлен коричневый месяц.
Пали росы, шипя, в ковыли.
И просторы прогоркли в пыли.
Широко, от границы с Китаем
пал идёт, одичало скитаясь
по следам душногривой Орды.
И – лютует, теряя следы.
Мой товарищ (по деду татарин),
в этот час позабыв о гитаре,
силуэтом застывший в окне,
видит сполохи дальних огней.
Он, надежный, влюбленный в пехоту,
поведет молчаливую роту
по зловещей бескрайней степи
на огонь, как в атаку, в цепи.
Возвратится, горячий, под утро,
встанет на пол прохладный, разутым.
Вспомнит, влажную простынь стеля,
золотистой пшеницы поля.
«Милая, совесть моя не повинна…»
Милая, совесть моя не повинна
в том, что однажды пригрезилось мне
чёрное солнце, седая равнина,
хищная птица на древней стене.
Черное солнце, седая равнина…
это, быть может, вражда и хула.
Милая, что же ты смотришь ревниво,
молча руками меня оплела?
Думаешь, птицу я видел спросонок,
мозг начала обволакивать мгла?..
Вижу: под сердцем мерцает ребенок.
Полчеловечества ты сберегла.
Черное солнце. Седая равнина.
Вечность – в разъятой моей пятерне.
Полчеловечества… а половина
не родилась – растворилась в огне.
Рыщущих туч грозовая руина.
Я погибал на грядущей войне.
Черное солнце. Седая равнина.
Хищная птица на древней стене.
Память – наплывы сукровицы, грязи.
Голос Бояна и певческих струн.
Путь до любви. От сырой коновязи
мчит по равнине ослепший скакун.
«Не рыдай, береза, от картечи!..»
Не рыдай, береза, от картечи!
Восстаю из боли и тоски.
Облака, оплывшие как свечи,
пламенеют в зеркале реки.
В ней лодчонка, слушая теченье,
тарахтит у реденьких ракит.
А за плесом чистое свеченье
нелюдимке тело золотит.
Кто она? Зачем сюда приходит,
на песок ступает босиком?..
С ней вчера прощался пароходик
молодым надсаженным баском.
А сегодня на заре вечерней,
всё что было близко – далеко.
Золотое видится на черни.
Мне до боли сладко и легко.
И звучит, протаивает песня,
что ночами брезжила во мне
словно жар наследственного перстня
в ледяной фамильной глубине.
Так стихает долгое ненастье.
И тогда уже, как благодать,
помогает жить чужое счастье.
Ну а горе – учит сострадать.
«В кромешной темени светла…»
В кромешной темени светла,
во сне потягиваясь сладко,
ты прошептала-обожгла:
«Я – оловянная солдатка…»
Очнись, опомнись и найди
для жизни мирные пароли!
Пусть оловянные дожди
лудят изношенные кровли.
Пусть проводившая меня
калитка стонет тихо-тихо
и посреди большого дня
рыдает старая пластинка,
свою сжигая колею…
Любовью,
ревностью ли мучась,
благословляю я твою
непредсказуемую участь.
Голубоглазый подполковник!
Нам не уйти в объятье снов, когда хмельной даурский конюх выводит звездных скакунов. Их мирозданье встретит громом, расклочит шпорами бока. Под галактическим паромом очнется Млечная Река. И осененный высшей правдой на степь обрушится поток…, в степи за каменной оградой живет военный городок.
Присяду я на подоконник, помыслю о добре и зле. Голубоглазый подполковник, тревога бражит на земле. В твоих ладонях вечность дремлет. Ты – ратник, пахарь. пилигрим. И мы про русские деревни всю ночь с тобою говорим. И пьем вино за наше братство, за все, что прожито всерьез. За рубежи! За гул пространства! За путь России в гуще звезд!..
Смутен взгляд сквозь затемненность стекол в дорогом изяществе оправ. На глазу небес – ресницей – сокол, слепоту куриную поправ.
Брат мой сокол, где сестра зегзица?.. В облака, блукая, забредем. Заморгает небо, разразится обложным стенающим дождем.
Высверк молний – восклицанье блица, жизнь впотьмах, вслепую, впопыхах. И живут, не повстречавшись, лица, те что под очками и в очках.
Взгляд в очках подробен, как расплата за глаза припухлые подруг. Без очков – в себе подслеповато ты живешь, как замыкаешь круг. А пообочь суета сорочья, оторочья жизни суета, лес прозрачен, дымчат в узорочье, суть густа – ну, словом, лепота!
Читать дальше