В полдень хочется вовсе не думать, поставить точку,
Выйти на улицу, в парках впиваться в воздух.
А по факту – потуже затянешь ошейник-цепочку
Своих офисных будней. А жить скоро станет поздно.
Вечером хочется слушать любимый голос,
А по факту – включаешь заезженный плеер.
Хочется стать знаменитой, состряпать за вечер повесть,
Но не зря говорят, что утро всегда мудрее.
Ночью приходит сюжет: как положено, ниоткуда,
А по факту – бредовый сон,
Воплотившийся в смутном слове.
Ты мечтаешь его записать и оставить себе, но утром
Ты по принципу подлости думаешь только о кофе.
Мой друг продал совесть по пьянке дьяволу —
А от него и не ждали совсем ничего хорошего.
Теперь по негласным похмельным правилам
Сидит и плачет…
Воздух горче, и хочется чаще молчать,
Чтоб не выплюнуть злое от холода и сгоряча.
Кто-то студёной хваткой берёт за горло,
Что-то ломает внутри у тебя, рыча.
Копьями чёрных солдат поднимаются в небо кроны.
И ты тоже воюешь – только не выходя из дома:
Собираешь себя по осколочкам и кирпичам…
Тут уж что выросло.
Время сейчас такое.
У кого-то в садах зреют слива и алыча,
У тебя растёт только груз на больных плечах
И количество спрятанного по избе сора.
И не знаешь, кого больше хочется: стриптизёра
Или врача…
Помнишь, тебе говорили про свет в конце коридора?
Скоро всё вокруг станет белым —
Пора выходить из комы.
Слабости есть у каждого.
Засчитаем «0:0» – ничья.
Научиться вставать придётся.
Время сейчас такое.
Ты идёшь то ли против системы, то ли против людей,
То ли против себя, презирая за каждую слабость.
У тебя тоже должен быть некий условный предел,
Но ты столько разрушил,
Что вряд ли там что-то осталось.
Ты идёшь напролом, но всегда не уверен, куда —
Потому что во всём и везде вечно видишь одно и то же.
Ты готов поменять континенты, страны и города
В идиотских попытках сбежать от того, что под кожей.
Ты наденешь любимые джинсы,
Пойдёшь на десятый расстрел
И в десятый раз выживешь, с пуль не спуская взгляда.
Существует ли небо, в которое ты взлетел? —
Ты смеялся, минируя путь обратно.
Написала б про лютики и ромашки,
Если б только умела быть проще.
Я ведь каждую маленькую промашку
Пропускаю сквозь кровь и кожу,
Прогораю внутри до пепла,
Своей болью играя в тетрис.
Но теперь поднялась я, окрепла —
Я же феникс, любимый.
Феникс.
И дороги-то наши – круги,
И пуста, неуютна обитель.
Но я буду читать о тебе стихи,
Пока в зале есть хоть один зритель,
Даже если глаза у него не твои,
И чужая улыбка, и имя его незнакомо.
Но я верю: он станет моим кислородом
В задымлённом подвале твоей любви.
Ей твердили с младенчества: «Ты – кремень,
Ты не плачешь, ты молча латаешь бреши».
И она стала крепче железобетонных стен,
Без изъянов, осколочков, дыр и трещин.
Сердце алое море гоняет по струнам вен.
Даже в чёрные дни не сутулятся хрупкие плечи.
Ей привили способность вставать каждый раз с колен:
«Ты – кремень. И ты знаешь, что роботам легче».
И ей снился в кошмарах безоблачный летний день
И обычные, грустно-мирские вещи.
Она вскакивала, крича, и не сразу ложилась в постель.
«Это сон», – повторяла.
Утро городу заплетает косы.
Оно знает ответы на все вопросы,
Только нам их, конечно, не даст.
Хочется быть сенсацией, а не вбросом.
Но то ли ты недостаточно взрослый,
То ли правда никчёмный балласт.
Верь мне, верь мне: всё это было —
Пахло почвой и детским мылом,
Под окном твоей спальни росла крапива
И коленки пурпурным жгла.
Мы сидели на лестнице, ели сливы,
Мама пол на веранде мыла,
Пироги разных форм и начинок стыли
На дубовой ладони стола.
Читать дальше