Луи Фюрнберг - Избранное

Как мог я жить с собой наедине —
вне твоего лица, волос, дыханья?
Вне приоткрытых в поцелуе губ?

Но я, твоей души познавши глубь,
меж нами уничтожил расстоянье…
Я засыпаю… Ты со мной, во мне…

Слава тебе, летний полдень!
Тихо в колодцах журчит вода,
нежно щебечут птицы.
В легком зеленом кружеве
листвы запутался тонкий
солнечный луч. И приглушенный
медленный бой старинных часов
сладок и ласков.

Минуты, созданные для грез
и воспоминаний…

Но нет. Меня еще не томит мой
быстрый, стремительный век с его
бесконечной спешкой, гудящими
машинами и взмывающими ввысь
аэропланами. Но иногда я с радостью
предаюсь ощущению покоя,
прикладываю палец к губам своих чувств
и мечтаю о тишине, которая еще
не скоро наступит и о которой
подумывать еще рановато…

Не спится мне… Бледнеет ночь едва
над озером в предутреннем тумане.
Вот-вот рассвет войдет в свои права.
Стволы берез слепят глаза заране.

Прошло тихонько детство сквозь меня.
Вчера я взял его в свой сон с собою.
Но, не дождавшись пробужденья дня,
оно уходит вместе с темнотою.

Где вы, мои друзья прошедших лет?
У берега мелькают ваши тени…
Но рассветет — и ваш простынет след.

Шла зима. И фонари мерцали
над вокзалом в тихом городке,
а тебе чужие снились дали,
в свете газовом качались пальмы,
оставляя тени на песке.

В северных снегах неслись олени,
за собой вздымая снежный дым,
ветры в парусах тугих звенели,
и мечты искрились и горели,
как на солнце голубые льды.

Иль предчувствие? Соленым валом
омывало белый замок твой,
плыли по неведомым каналам
корабли твои, и адмиралы
в бурях рисковали головой…

Шла зима… Что о зиме ты ведал,
ты, малыш, несущий груз мечты?
Колдовал, и, словно знойным летом,
фантастическим, манящим цветом
вырастали на снегу цветы.

Оттого тебе судьба досталась
в сотни раз прекрасней и щедрей.
Разве все, что жизнью называлось, —
близость, даль, явь, сон, печаль и радость —
не увенчано мечтой твоей?

У кого тяжело на сердце — тот смотрит в вечернюю даль,
где лес над откосом пожаром закатным объят,
где синие тени на горы легли, как вуаль.
У кого тяжело на сердце — тот смотрит в вечернюю даль…
На закат… На закат…

Дверь отворилась — пустота взошла на порог,
как зола, остывшая ночью в железной печи.
У кого тяжело на сердце — тот совсем одинок.
От одиночества он до костей весь продрог.
У кого тяжело на сердце — тот заснул бы, коль мог,
не дождавшись ночи.

Небо безлунно, беззвездно застыло впотьмах…
Лес нахмуренный тих. Нет росы на лугах.
У кого тяжело на сердце — тот вечера тишь постиг.
Он ждет, что звезда на небе в любой появится миг.
Но его звезда не зажжется, он знает. И вечера лик
тяжко склонился, простор уступив ночи.

Кто от души от своей и от сердца отрекся,
того не утешит ничто —
ни песня, ни радость,
ни улыбка.

Кто не справился со своею тоскою сердечной,
тот обрек себя на безделье, на ночь,
тот способен бродить лишь осенней тропой бесконечной
по шуршащей листве…

Но какой в этом толк? Для того ли влюбленно
открываются губы и песню возносят уста?
Кто забыл о душе, от того отвернутся цветы и бутоны,
и земля, что прощает все слабости нам благосклонно,
позабудет его навсегда.

Прежде все шумело — и снова тишь,
притаилась белка в чаще ветвистой,
и на цыпочках, тихо, словно мышь,
пробегает испуг по кочкам мшистым.

На стволах выступает смола, как пот,
и, как слезы, струится вода дождевая,
но шальная мошка солнце пьет
и по кругу вьется, будто хмельная…

Хотел бы старым деревом я стать,
чьи дни неисчислимы и суровы,
чьи вечно обновляются покровы,
чьи корни неподвластны топору.