Луи Фюрнберг - Избранное

…До милой Праги!.. Боже, дай мне сил
сквозь роз благоухание пробиться,
с паломничеством детским распроститься,
что я так торопливо совершил…

…И мимо роз, сквозь строй благоуханный,
уходит к безымянным Безымянный…

О, С ФАКЕЛОМ ЗНАНЬЯ В ПУСТЫНЮ ИДТИ,
но не прозябать в пустыне!
К сердцам одичавшим дорогу найти,
любить их, служить им отныне.

Иль скрыться в себе и забыть обо всем?
Слишком поздно пришли мы на свет…
Кого мы своими стихами спасем,
когда читателей нет?

Ты жаждешь проникнуть сквозь стужу сердец,
ты мнишь растопить этот лед,
ты знаешь, какой их печальный конец
в противном случае ждет.

Но разве способен их каменный слух
хоть раз воспринять твою речь?
Но разве огонь, что в их душах потух,
хоть кто-нибудь в силах разжечь?

Фра Анжелико, низвергнутый в ад,
со стен сорваться готов.
В витринах хрустальные рюмки дрожат,
страшась их старческих ртов.

Тяжелые шторы, зеркальный паркет —
все тронуто тленьем одним.
Последний бетховенский квартет
швыряет проклятия им.

Мне кажется, даже здания вилл,
которые так хитро
Лоос недавно соорудил,
свое презирают нутро.

И неразрезанный Джойса том,
гардины, часы, кровать,
владельцев презрев, сговорились о том,
что надо бежать, бежать…

А ты вознамерился их спасти!
Стыдись своих жалких потуг!..
О, с факелом знанья в пустыню идти?
Как много пустынь вокруг!..

О, КАК ЖЕ ОНА ХОРОША,
вечность минутная эта.
Снова раскрыта душа
настежь для звука и света.
Только запомни, брат:
нет, ты не в мире теней.
Город ворваться рад
в мир сновидений,
толпы стоят у врат
царства твоих прозрений,
нет им пути назад
для отступлений!

Вечность ты можешь вместить в свою грудь
можешь подняться к заоблачным высям.
Но на земле начинается путь!
В центре земли! От нее ты зависим!

Слышишь ли ты, как ночью в твой сон
с улицы смутный врывается стон?
Это плачет голодный город,
это ходит по городу голод.
И клянут, как чуму, эту ночь,
на бульварной скамье замерзая,
те, кому ты не можешь помочь,
сновиденьями сердце терзая.

А в тюрьме сквозь решетки окон
ищут небо тысячи глаз,
обреченные слепнуть до срока.
Чем ты выручил их?
Чем их спас?

Эта ночь в немоте, в черноте,
словно рок, над тобой нависла.
Красота? Есть ли прок в красоте?
Вечность? Нет в твоей вечности смысла!
Победи, одолей этот страх,
научись пересиливать вечность.
Победит на земле человечность —
превратит одиночество в прах,
если утро пройдет ураганом
по дорогам, по землям и странам
и избавит людей от испуга.

О, как люди найдут друг друга!
Им не будут нужны утешенье и жалость,
лишь одно: чтобы в жизнь душа погружалась!
Хочешь — молчи, хочешь — смейся и пой!
Одиночества рухнули стены!
На ликующих улицах слейся с толпой.
Даже если один ты — весь мир с тобой.
И повсюду сердца-антенны!

Я СПАЛ, НО ЭТО НЕ БЫЛО СНОМ.
Ветер вломился в мое окно,
и осколки ранили спящий лоб,
и морская волна обдала меня.

Ровно полночь показывали часы,
но на стеклах красный играл рассвет,
и утренний ветер смял простыню,
и призраки ночи исчезли вдруг…

Но я ведь вчера, бездыханный, упал.
Отчего же так яростно дышит грудь?
Но разве я не умер вчера?
Кто ж из могилы меня извлек?

ВОТ ПО УЛИЦАМ ДУКСА ОНИ ИДУТ —
женщины и мужчины.
«Нас голод пригнал! Оттого мы тут!
Нам нечего есть! Наши дети мрут!
Нам горе согнуло спины!

Нет денег, нет хлеба! Мы сходим с ума.
У нас вы украли работу!
Давно не топлены наши дома.
И холод, и голод, и злая зима
выгнали нас за ворота.

Ну что ж! Вызывайте жандармов своих,
пусть нас убивают иуды.
Но мы не боимся ни выстрелов их,
ни пуль, ни дубинок, ни касок стальных,
и мы не уйдем отсюда!

Там, в Праге, Печек справляет пир,
глумясь над своими рабами.
Из блюд золотых жрут делец и банкир,
они там нагуливают жир, —
нас кормят гнилыми бобами.

Печек прикажет: «Стрелять в эту шваль,
чтоб мне пировать не мешали!
Ни женщин мне, ни детей не жаль.
Пускай голосят! Не моя печаль!
Мужей предать трибуналу!»