Дмитрий Пригов - Москва

– Представляю! Представляю! Ой, как представляю! Тучи, из волокон тел людских расплетенных сотканные!

– Вот-вот. И вдруг Милицанер стоящий. Ты бросаешься к нему: «Дядя! Милицанер! Защити! Спаси!»

Он глядит на тебя спокойно, с еле заметной, упрятываемой в кончиках рта, прикрываемой завитками русых усов улыбкой, гладит тебя по не затвердевшему еще темечку, прикрытому мягкой льняной растительностью, и говорит:

– Да, все это реально трактуемо как конец света, дитя мое! Терпи, блюдя закон.

– Но, дядя Милицанер, страшно!

– А то нет. Прими его как камень в сердце и терпи.

– Но, дядя Милицанер!

– Терпи, терпи закон. Он над всем царствует победу.

– Да, дядя Милицанер.

– Он царствует победу и над хлябями этими.

– И над потоками камней огненных?

– И над потоками камней огненных.

– Неужели и они усмиряемы?

– И они усмиряемы! – улыбается он.

– И над ужасом?

– И над ужасом! – Он делает утвердительный жест рукой, одетой в белую матерчатую перчатку и держащей полосатый регулировочный жезл.

– Но ведь бывает такое, – не успокаиваюсь я, вознося голос на самые высоты, – но ведь бывает же иногда такое неописуемое, такое немыслимое, что миллионы содрогаются и падают ничком, шкурой звериной передергивая, ведь бывает же такое?

– Бывает, – спокойно, видимо спокойно соглашается он, удивляясь несколько моей недетской неординарности в проникновение таких сложных, тайно умозримых сущностей.

– Ведь бывает же, что нету сил уже ни высших, ни низших, ни срединных?

– Да, бывает.

– И что же?

– И над всем этим тоже закон властвует?

– Какой же это закон, если это высшее?

– А на это высшее закон существует наивысший.

– Но ведь бывает и вовсе что-то неземное.

– И над ним, и над ним закон царствует победу.

– Неужели ты Сталина убил?! – ужасаюсь я. Он молчит.

– Ты, ты Сталина убил!

– Да, да, я его убил! – говорит он строго, даже надменно как-то.

– Но ведь он же был непобедим, непобеждаем по сути своей.

– Да. Для всех он был непобедим. Но я его убил.

– Ты, ты его убил, Господи!

– Не поминай всуе имени Господа.

– Не верится, не верится, что ты его убил!

– Да, я его убил.

– Ты, ты, ты его убил! А зачем ты его убил?

– Ради торжества закона.

– Понятно, – понимаю я.

– Только тихо, – он прикладывает палец к губам. Я оглядываюсь по сторонам, но никого, кроме нас, нет.

Да, бывало такое необыкновенное, страстное, напряженно-патетическое. Бывало трагическое. Но бывало и комическое. То есть, вернее, патетическое, трагическое и комическое разом. Как оно такое всегда и бывает. Но в определенном случае стянутое, скажем, как выше, на патетическое. В те времена всетаки все чаще бывало стянуто на трагическое. Иногда, правда, стягивалось и на комическое настолько сильно, что слабые внутренним истинным зрением не могли просмотреть в этом глубоко спрятанное, но прочно укорененное патетическое и трагическое. Видели анекдотическую поверхность мерцающей как майя поверхности.

Вот такой случай. Одна немолодая женщина почти целый день простояла в длиннющей очереди за какой-то редкостной шубой, столь незаменимой в наших диких жестоко-холодных пределах, где температура достигает порой 45–49 градусов. Собственно, температура достигает иногда пределов 60 градусов, но власти сознательно, чтобы не сеять паники, обычно не оглашают этого. Да и термометры, специально изготовленные для подобных случаев, за пределами минус 36 не заходят. Просто пересчитывают 10 градусов за один. Пытались привозить иностранные, так те не выдерживают, лопаются, разлетаются на иноземные цветастые бесполезные крошки. Можно себе представить, что значит отстоять двенадцать часов в очереди на таком морозе. А очереди тогда бывали и похлеще. Бывало, они стремительно росли, извиваясь по улицам Москвы, многократно возвращаясь к тому же самому месту эдакой сложенной в много раз вселенской анакондой. В принципе за пределами нескольких тысяч составляющих ее единиц антропологического состава магическая центростремительная масса очереди начинала втягивать в себя почти все живое население. При достижении же критической массы, говорят, наблюдались даже вспухания почвы, ее содрогания от попыток недавно умерших присоединиться к довлеющей массе. Если же вы своим единственным оставшимся свободным передвижением взрезали ее поперек, пересекая несколько ее гигантских витков, совпавших в ходе извивов и закруглений, то по ходу движения могли обнаружить в одном сечении людей, отстоявших друг от друга лет на 10–15, в соответствии со временем их включения в очередь. Но на сей раз все было проще и обыденнее.