Дмитрий Пригов - Москва

Я метался, вертелся волчком, дико завывая в пустынном помещении. Его акустика неимоверно усиливала мой безумно извращенный голос. Из-за квадратного мощного единственного несущего столба посреди вестибюля выглянула морщинистая мордочка и тут же спряталась. Выглянула опять. Это была наша старенькая уборщица тетя Настя. После третьего своего пугливого выглядывания признав меня, крестясь и повторяя: «Господи-Иисусе!» – она подкралась ко мне. Я вертелся вокруг всех своих осей. Она тихонько протягивала свою ручку в моем направлении, тут же ее отдергивая. Из меня лезла кровавая пена и густая желчь, неравномерно раскрашенные лиловатыми разводами. В своем неописуемом вращении я выкатился на крыльцо, сопровождаемый изумленной, беспрерывно крестящейся старушкой. Тут-то меня повязали, схватили и поволокли к машине неведомо как проведавшие о том несколько милиционеров и врачей. Я мгновенно и облегченно сдался. Покляцывая лишь зубами, я все повторял:

– Черн… черн…

– Хорошо, хорошо, – уговаривали меня, помещая в «скорую помощь» и на глазах собравшейся толпы смущенных зевак унося в неведомом направлении.

С тех пор один взгляд на эти чернила, даже воспоминания о них моментально передергивают всего меня. Но, забавно, даже после достаточного распространения немарких шариковых ручек, вначале, правда, исключительно западного производства, нам в школе не позволяли пользоваться ими, полагая, что это приведет к тотальному ущербу нашего почерка. Вследствие же его нечеткости неумолимо, в строгой закономерности взаимоповязанностей всего идеологизированного космоса, наше строгое, выверенное образование, естественно, пойдет сикось-накось. Результаты чего просматривались прямо катастрофические – тотальное крушение личности, деградация и измена Родине.

По той же самой причине девочкам запрещалось приходить в школу сначала в капроновых чулках, а затем в брюках. Обычно в дверях школы стояли так называемые санитары с красными повязками. Мне тоже доводилось быть в их почетных рядах. Мы заставляли показывать руки вверх ладонями и тыльной стороной, проверяя чистоту их помывки. Затем осматривалась шея и начищенность ботинок. Изредка, выборочно, некоторые уводились в специальные боксы, раздевались и осматривались на предмет личной гигиены. Если возникали проблемы с сопротивляющимися, вызывались дежурные по школе из старших классов, которые парой щелчков по лысой голове или ударом в подвздошье смиряли всякий бунт и уносили уже горизонтальное тело для той же самой процедуры. Провинившихся же в одежде или в чистоте какой-либо из частей нежного их тела девочек наша заведующая учебной частью уводила к себе в кабинет. Там она заставляла снимать недолжные чулки и нижнее белье. По рассказам невинных еще школьниц, оставляя их стоять голыми, начальница обходила их с мрачным лицом. Трогала за грудь или пах, потом тяжело произносила:

– А это что?

– Что? – спрашивала растерянная провинившаяся.

– Это, я спрашиваю, что? Грязь! – и резко ударяла по указанному месту линейкой. Затем начинала больно похлестывать вдоль спины. Потом все чаще, чаще, сильнее и сильнее. Затем вдруг останавливалась с глазами, исполненными искренних слез:

– Бедненькая моя, тебе, наверное, больно. Но ты ведь сама виновата.

– Я-а-аа… – всхлипывала наказуемая.

– Да, да, виновата, виновата! И не возражай! Вот здесь что? – она указывала на какое-то пятнышко на левой маленькой грудке.

– Что здесь? – продолжала всхлипывать ничего не понимавшее дитя.

– Грязь здесь. Вот что, – и начинала усердно тереть указанное место. Потом чуть нежнее. А затем и вовсе уж ласково. Затем, прижимая, почти вдавливала в себя несчастную, застывала, почему-то вывернув голову, глядя в потолок и тяжело дыша. Затем приходила в себя, выпрямлялась, одергивала одежду и говорила строгим голосом:

– Чтобы этого больше не было. Поняла?

– Поняла… – отвечала голая, дрожащая девочка.

– Одевайся и иди.

– Хорошо.

– И никому не говори, чтобы самой потом не стало хуже. Чтобы стыдно не стало, когда все узнают об этом, – завершала она разговор.

– Хорошо, – бормотала девочка.

Быстро и торопливо одевалась под косым взглядом начальницы.

– Чтобы больше никаких этих штучек, никаких капроновых чулочков. Ходить надо в простых. Надо быть скромной и чистой. Без всяких там развратных причуд. Ну, милая, иди.

Так же боролись в школе против прочих недопустимых новшеств и вещей, типа причесок, туфель на минимальном каблуке, наручных часов и т. п. Борьба проходила, надо сказать, вполне успешно. В общемто, как я сам вижу и понимаю по результатам перестройки, в том была своя высшая правда. Да что теперь сокрушаться-то!