Дмитрий Пригов - Москва

Потом навспоминали даже такое, что властям срочно пришлось вводить ограничения. Однако подобное сталось гораздо позднее. Но именно это образовало тогдашнюю жизнь с ее обаянием, страстями, трагедиями.

Вот тогда я и жил на ныне снова названной возвращенным именем улице Спиридониевке. Под окнами моей коммунальной комнатки в десятикомнатной коммунальной квартире ходил усатый милиционер дядя Петя. Собственно, он ходил не под моим окном, а под окнами вплотную примыкавшего к нашему дому здания какого-то американского представительства, которое потом сменило польское посольство. Потом сменило еще что-то. Потом еще что-то очередное. Сейчас уж не знаю, что там и есть. Никто не знает. Правда, никто не помнит и что там было. Даже не помнит, что там было что-то вообще. Но я помню – было нечто американское. Вернее, я вызвался и обязан помнить. Вот и помню.

Помню себя маленьким, бледненьким, болезненьким, послевоенным, почти совсем неприметным. С приволакиваемой ножкой, с другой вполне ходячей, но неимоверно тоненькой и напряженной. Помню, щурясь под ярким, но не жарким весенним солнцем, выползал я на задний внутренний двор, огороженный стенами других, тесно прилегавших друг к другу домов.

По странному стечению обстоятельств я оказался там во время одного из самых интереснейших, идеологически и патриотически окрашенных событий в моей жизни. На самом деле я не должен бы принимать в нем участие, поскольку на этот самый день был назначен мой исторический поход с отцом в Мавзолей, где покоился великий Ленин. Событие, конечно, тоже великое, вполне сравнимое по значению со случившимся в этот день в нашем дворе. Даже позначимее на шкале истинных ценностей. Поход на Красную площадь являлся одной из ожидаемых наград за мое примерное детское поведение. Его долго планировали, выбирая свободный отцовский день, совпадавший со временем работы Мавзолея. Предыдущие награды за мое примерное поведение бывали не столь впечатляющи – калоши, барабан и некое подобие паровоза в виде деревяшки с кругляшами, изображавшими колеса. А вот этого похода я ожидал несколько месяцев. Я мысленно представлял себе, как дедушка Ленин прям-прямехонек лежит на убранном ложе и легким прищуром доброжелательно провожает каждого посетителя. Я знал, что он там лежит мертвый, но в то же время и вечно живой. Это совмещение и придавало неодолимое совершенство воображаемому образу. Отец предупредил меня, что в Мавзолее надо вести себя исключительно тихо и спокойно. Но ведь никто не собирался орать или безобразничать. Охотно согласившись с ним, я стал ждать даты нашего похода. Так надо же тому случиться, что ровно за день со мной приключилось чудовищное несчастье. Беда. Просто затмение какое-то нашло. Ну что бы мне совершить поступок, разрушивший все мои планы и мечты, днем или двумя позже. Ан нет. Видимо, на небесах все события расставлены с удивительной хронометрической точностью. Прямотаки в неумолимой последовательности.

Случилось вот что. За день до того я заметил оставленные на столе огромные купюры бабушкиной пенсии. Я знал, конечно, что это деньги. Но взял их и пошел на улицу созывать друзей. Перед тем мой приятель Сашка хвастался, что может своровать дома пять рублей. Его прямо разрывало от гордости и предъявления якобы уже свершившегося реального геройства. Никто не видел воочью, но верили на слово. Слушали с уважением и завистью.

– Подумаешь, – завелся я, желая компенсировать некую свою физическую недостаточность, а также поставить на место очень уж зарвавшегося приятеля, – а я знаю, где у бабушки пенсия лежит. И могу принести.

Общее настороженное молчание было мне ответом. Пути назад не проглядывалось.

Так что я, конечно же, слукавил, сказав, что увидел деньги, случайно оставленные на столе. Нет, это было сознательное, подлое воровство. Когда бабушка вышла из дома по каким-то делам, я тихонечко приставил стул к буфету, наверху которого в чашке лежал ключ от дверцы. Открыл ее и выдвинул второй снизу ящик, где под бельем обычно пряталась пенсия. Взял деньги, задвинул ящик, запер дверь, положил обратно ключ, поставил на место стул и бросился во двор. Через минут пять мы всей оравой неслись уже на Патриаршие пруды к знакомой мороженщице. Я обещал каждому по неземному счастью и по безумному количеству мороженого. Все неожиданно оказалось вполне достижимым.

– Откуда это у тебя столько денег? – заподозрила неладное мороженщица.

– Бабушка дала, – солгал я.