В черный кофе – ночью черной —
день вливался молоком.
День наивней и покорней
Прямо здесь, недалеко.
И пружины канители,
и снежинки, и шары
лечь в коробку захотели
и притихли до поры.
И беда вчерашней приме
в бусах яростных огней,
как ее хозяин снимет
с трона, и простится с ней.
Отцвела, отвеселилась
царствуя среде гостей —
только месяц эта милость
длилась. В комнате пустей.
Отпечатать бы на пленке —
слишком уж была прямой
и взлетев на ножке тонкой
нравилась себе самой.
Завернут ее в простынку
рваную, связав сильней
лапы смяв, сломав вершинку,
и слегка вздохнут по ней.
Вот бокал краями в темень,
светом радужным дразня,
полыхнет цветами всеми
брызгами обдав меня.
Весь сосуд повтор тюльпана,
через стекла жмет хвоя.
Снизу верх бежит по стану
Ярких искорок струя
Кто с казал что это елка,
не аквариум в ночи?
И воздеты ветки колкие
как плавучие хвощи.
Глубока ли грусть картонная
ангелочка и ежа?
И опять снегурка томная
замирает чуть дрожа,
все замрет от ожидания,
что случится тихий взрыв.
И закончится свидание,
Небывалым сном укрыв.
На цыпочках и пальцы растопырив,
Она готова выпрыгнуть из юбки,
Легчайшая из елок в этом мире
И самой свежей, кажется порубки.
Худышка, очень гибкая, подросток —
Живот наружу, даже шея голая
Хвоя густа – короткая, в наперсток,
И льдинка на стволе блестит как олово.
Вершинка траекторией небесной
Стреляет в потолочное покрытие
И ей у батареи жарко, тесно
Гирляндовое веточек обвитие.
Цыганским называют сочетание
Что под руку попало… Самоделки
Развешаны с рассеянным мечтанием,
Шары, снежинки, крашеные белки.
Ни стиля, ни подбора бижутерии
А только б ярко, только бы сверкало
Внизу на белой старенькой материи
Коробки, варежки, Снегурка, капли талые.
Пускай она цыганкою насмешливой
Небрежно и без всякого порядка
Явилась вдруг задиристо, невежливо,
Но долгожданная. И видеть это сладко.
Тебя мне явно не хватало —
Ты милая! С вершинкой талой
и юбкою, неровно пышной,
и лет тебе ужасно мало,
но явно повидала лишнее.
Тебя, застывшую в сугробе
непросто было обнаружить,
и жещина в пятнинстой робе
и мы ее боялись обе —
вела к другим, что были хуже,
что были уже, заморённей.
А ты упругая пружинка —
чуть отвязали – прыг на корень,
шалишь, ко мне привыкнешь вскоре —
качнулась в строну, скажи-ка…
Стоишь – как будто голосуешь,
и руки вверх и пальцы веером,
дерзка, ярка и рукосуйна,
природа молчаливо-буйная —
рожденная суровым севером.
Замри, воробушек, не щелкай,
свети сереребрянной банданой.
гордись характер первоздданный
Ты выглядишь огромной, колкой
парящей птицей в душном здании.
И хорошо что зелень с меткой —
с подпалиной, немного рыжая.
Тепло огни твои колышет,
Ты хорошеешь всеми ветками
и на глазах все выше, выше…
Смеркался день на душе и в сиреневой мгле
И Новый год уже шагал по земле,
И вино-водочные стыли, ледяная слеза,
А мы c тобой не решались даже слова сказать.
И все о чем поговорили тогда —
Да новый диск, ну совсем ерунда.
Она стояла и молчала у шкафа спиной
И ей не скучно и таинственно в доме одной,
И то, что нам уже пришлось проходить,
У этой юной елки все впереди.
А все, о чем поговорили тогда —
Ее знакомые, ну так, ерунда.
По телевизору вещал наш измученный вождь,
А между нами серебрился легкий елочный дождь.
На разговоры про салаты наложили табу,
Да разве этим замолишь судьбу?
И все, о чем поговорили тогда —
Что сколько стоило – да так, ерунда
Неповторимость момента обнаружишь не в лоб
И ты смеешься почему-то и слетаешь в сугроб,
И понимаешь, что, наверное, напрасно ты ждешь
Пока летает возле елки станиолевый дождь.
Но все, о чем поговорили тогда —
Когда увидимся еще? – Ерунда.
Что подарить вам? Полный мрак.
Текилу? может быть, коньяк?
Ведь я не знаю, что вы пьете
в гостях, в лесу и на работе.
И как напомнить эти дни —
мы были в городе одни,
кораблики под фонарями,
дырявый зонтик наше знамя.
Читать дальше