Владимир Гальской - Путь усталости

Прошла весна, тяжелый летний зной.
Горчит полынь и наливает колос,
В полях кузнечиков трескучий голос
Не нарушает благостный покой.
Вот мельница, заплатанным крылом
Поникнув, ждет осеннего помола,
И в небе опаленно-голом
Пернатый хищник спит небесным сном.
Как хорошо желтеющей межой
Идти в пыли пушистой и нагретой,
Впитав в себя всю лень, всю радость лета,
Свободною ребяческой душой.
Тепла в реке спокойная вода,
Повыбит луг и дозревают нивы,
Над лошадьми, жующими лениво,
Прозрачным роем вьются овода.

Короче дни, час осени пробил,
Пятнают зелень кровью георгины,
И лиственниц желтеющих вершины
Уж осыпают желтый шорох игл.
Крадется ночь по комнатам пустым,
За окнами холодный сумрак стынет,
Еловых шишек, тлеющих в камине,
Медлителен ароматичный дым.
Шуршат журнала желтые листы,
Уютен угол старого дивана,
А дождь все льет, упорно, неустанно,
И тонут вещи в сумерках густых…
Нет на полу знакомого ковра,
На всем безжизненной уборки глянец.
Каникулы окончены, пора
Мне в городе надеть на спину ранец.
А дом, закрытый плотно на засов,
Заснет, сомкнув дремотно веки ставень,
И будет чист вокруг разбег снегов,
И галок лет в холодном небе плавен.
Когда ж зазеленеет снова сад,
И солнце выпьет луж весенних сырость,
Я радостно вернусь сюда назад,
И кто-то скажет: как Володя вырос!

По-старинному дом обставлен,
Без веселых, живых затей,
В узких щелках прозрачных ставен
Солнца свет и крики детей.

Любят кладбища только птицы,
Только бабочки и цветы,
Только то, что к небу стремится
От шумливых дней суеты.

Мое тело давно остыло,
Мир вокруг только узкий склеп,
Все, что было когда-то мило,
Отдал я за насущный хлеб.

Даже те, кто меня любил,
Пропустили день похорон,
Сам себя я отнес к могиле,
Сам земной отвесил поклон.

Пусть не знает никто, что призрак
Обитает теперь мой дом,
Только мертвый живым не близок —
Им со мною холодно в нем.

Где-то близко птица запела,
В черной вазе цветов букет.
Вот и бабочка залетела
В приоткрытый рамы просвет.

Я о многом хочу навсегда позабыть и не помнить:
Как сияли газоны от лунного блеска росы,
И о том, как за парком ночами стонали гармони,
И вели перекличку ночную дворовые псы.
Я хочу полюбить этот душащий каменный город,
Где я только пришлец из чужой непонятной страны,
Полюбить фонари, мостовые, фасады, заборы,
И чахоточный лик городской худосочной весны.
Но смогу ль до конца эту жизнь ощутить и понять я,
За убогое счастье сурового Бога хваля,
Чтоб не мучил костюм из лавчонки готового платья,
И дешевенький галстук мне шею не жал, как петля!
Иль уже до конца в этом мире расчетливой скуки
Проживу и умру, как ненужный дворянский поэт,
И весеннею ночью, под сонного города звуки,
Я к виску своему, не спеша, поднесу пистолет.
Будет лучше мне там, на пологой кладбищенской горке.
Белым пухом могилу осыплют весной тополя.
Будет суслик свистать, серым столбиком ставши у норки,
И, как в солнечном детстве, опять будут близки поля.

В этих улицах, сожженных жаждой чуда,
Редки люди и автомобили:
Над собором королевской Буды
Тишина и слава опочили.

Голубая патина столетий
Заползла в излучины фасадов,
Пудрою морщин покрывши сети
На лице блистательных Арпадов.

И уйдя в души своей глубины,
Одряхлевшие дворцы магнатов
Жадно дышат запахом равнины,
Конским потом и прохладой мяты.

На горе, над временным и тленным,
Тщетно ожидая вышней кары,
Крепости израненные стены
Стерегут далекие пожары.

А внизу на влажном дне долины,
Безучастный к созерцанью неба,
Новый город, в алчности звериной,
Жаждет золота и просит хлеба.

Снисходя к простым житейским мукам,
Отразившись в олове Дуная,
Сант-Штиван простер над Пештой руку,
Проклиная и благословляя.