Владимир Гальской - Путь усталости

Спокойный отдых сытых Нидерландов
Не потревожит ни война, ни бунт,
И барабаны громкие брабантов
На смотр ночной уже не призовут.

Лишь на гербе старинного портала,
Нелепо-грозный нидерландский лев
Косится зло, с раздвоенного жала
Не в силах расплескать бессильный гнев.

Не лица, свиные хари
Грызут обрубки сигар.
Каждый у них здесь парья,
Кто не несет товар.
Каждый, кто не торгует
Душой и чужим добром.
Кто в «конъюнктуру» такую
Помнит родину, дом…
Им не нужны, конечно,
Ни повести, ни стихи,
Но я обречен им вечно
Служить за мои грехи.
Угодливо скалить зубы,
Подавать в передней пальто.
Меня, в этом стаде грубом,
Всерьез не берет никто.
Да может они и правы,
А я наивный дурак,
Пиджак не сошьешь из славы,
И с ней попадешь впросак.
Своей не кляну работы,
Иной не ищу судьбы.
Но мне противны до рвоты
Затылки эти и лбы.

Он с хозяином был странно сходен:
Холоден, нескладен и высок.
Для обычной жизни непригоден.
Невеселый этот чердачок!

Виршей свежевыпущенных стопки,
Бюст, покорно ставший в уголок.
В тщательно заклеенной коробке
Порыжелый венский котелок.

Бедность здесь была уже не гостья,
Прочно полюбивши этот дом,
Чопорный, весь черный, с вечной тростью,
Он доволен был своим жильем.

По дрожащим деревянным сходням
Вечерами брел на свой чердак,
Труд нелепый, кончив на сегодня,
Литератор, критик и чудак.

Чтобы здесь в глухом уединеньи,
Он, горбатый мистик и поэт,
Претворил неясные виденья
В тщательно отточенный сонет.

В неподвижном беге карусели
Фауна плененная плывет.
В венском вальсе кружатся газели,
Страусы, верблюды, кашалот.

Королевские слоны Сиама
Пышнобедрых горничных несут,
Утомил давно гиппопотама
Непосильный, повседневный труд.

Хочется разрушить эти скрепы,
Задушить фальшивящий орган,
Балаган скрипучий и нелепый
Заменить простором диких стран.

На пустынном ярмарочном поле,
Ночью, непосильный бег прервав,
Безнадежно думает о воле
Клетчатый оседланный жираф.

И, пробравшись к спящей карусели,
Прислонясь к картонному плечу,
Я, как зверь, неведающий цели,
К вольности утраченной лечу.

От клумбы до балкона пять шагов,
Но сорок лет назад их было двадцать,
И в зелени поблекшей берегов
Давно в ручей успела речка сжаться.

Не рвись назад, не утешайся зря
Нелепой притчею о блудном сыне,
Ведь только в памяти твоей горят
Огни, давно угасшие поныне.

Где б ни был ты, теряя по звену
Свою судьбу от Альп и до Памира,
Ты навсегда останешься в плену
Тобой придуманного в детстве мира.

Ты родину свою унес с собой,
Ее нигде в пути ты не оставил.
Доволен будь везде своей судьбой,
Себя жалеть под солнцем ты не вправе.

Пускай потеряны и родина и дом,
Изгнанникам дано иное счастье:
Во всем величье целостном своем
Мир ощутить, разорванный на части.

Отражают зеркала, витрины
В шуме улиц, в тишине домов
Те же лица, головы и спины
Сонма ненавистных двойников.

Кривится в годах отображенье,
Жизнь, мазок роняя за мазком,
Юноши счастливое виденье
Заменяет грустным стариком.

Зеркало! — страшнее нет прибора,
Что придумала людская злость.
Зеркало! — холодный столб позора
И жестоко хлещущая трость.

Злым портретом Дориана Грея
Всем грехам оно ведет учет.
И давно забытого злодея
В зеркалах преступник узнает.
Благостен Господь к Своим созданьям, —
На себя смотреть нам не дано.
Но божественное состраданье
Волей нам подобных снесено.