Саша Черный - Два века о любви

А я и не знала, как ты тяжёл – и как я легка,

А ты берёшь переносишь меня на облака,

Берёшь и катаешь, как крошку по простыне.

Я новую сделала дырочку на ремне,

Теперь меня можно проще – в один обхват

Поднять и два раза в твой завернуть халат,

С жизнью оставить один на один – пока

Мне не сказали, как она коротка.

Что делаешь, любимая?

Люблю.

А вечером?

Люблю еще сильнее.

А ты, любимый?

Я – тебя гублю.

Так искренно, так нежно…

Как умею.

Уходящий в комнату другую,

Не допивший моего тепла,

Дай, хотя бы вещи упакую,

Что на этот случай берегла.

Что тебе понадобиться может,

Если там пустынно и темно?

Голос мой? Горячечная кожа?

Жизнь? Гордыня? Что-нибудь одно?

Представим, что ты один и что я одна,

И что это краска такая, а не седина,

И что эта дверь без причуд об одном ключе,

И что я в тебе уверена, как во враче.

И мы входим внутрь безо всякого багажа,

Захотим – пьем из горлышка или едим с ножа,

Захотим, выключаем свет, подключаем джаз,

Захотим, отключаем всех, кто тревожит нас,

И назавтра наденем то, что сейчас сорвём,

Падая замертво – зная, что не умрём.

Радиоволны нахлынут незримо.

Дайте, пожалуйста, голос любимой!

Крашеный локон, морщинку у глаз

Я дорисую без вас.

Вот выплывает бумажный кораблик,

Весла качаются – крибли и крабли, —

Духи, духи ли – никак не пойму,

Топит корму…

Как я несносен и как я герасим,

В трубку молчанием долгим опасен!

Крик над волною тревожный: «Алё!»

Бедное сердце моё!

Губы заледени,

Сердце мое обесслёзь,

Эльма гаси огни —

Наши пути врозь.

Наши шаги – вспять,

Наши глаза – ниц.

Дай мне тебя проморгать

Судорогой ресниц.

малокровными губами

ты шепнула между нами

все закончено дружок

пригуби на посошок

мэри мэри мы ж не звери

две последние недели

я одной тобой болел

ложным крупом черным сапом

ддт и раундапом

синь как синька бел как мел

я любил тебя паскуда

на губе твоей простуда

безразличье в злом зрачке

бессердечная гёрлица

что ж не перестанет биться

рыбка сердца на крючке

на безымянной высоте

где мы невольно оказались

нет мы друг друга не касались

но жарились и извивались

как угри на сковороде

слов отлетевшая листва

напрасно шлёпалась под ноги

но изнутри меня едва

не разорвали бандерлоги

желанье смять тебя в руках

упырно высосать упорно

всю робость девичью и страх

чтоб мне всю ночь была покорна

но я телился и мычал

то зажигался то молчал

то битый час тянул резину

патруль мигалкою сверкнул

электровоз во тьме икнул

и месяц осветил дрезину

но вот закончились слова

и отвинтилась голова

и неожиданно упала

мой поцелуй был смел и груб

я в темноту раскрытых губ

вонзил пылающее жало

когда утих призывный гул

ты выдохнув сказала то-то ж

и долго сок из нас тянул

луны трёхмесячный зародыш

Когда я гашу свечу,

мне светят твои глаза.

И я мерцаю в ответ

родинками на теле.

Тогда уже всё равно —

ты рядом со мной или за

две тысячи толстых стен от моей постели.

Тяжёлый дневной фонарь

заброшен за край земли.

И спущены с облаков

невесомые сходни —

чтоб те, чьё зренье мудрей, наблюдать могли

в замочные скважины звёзд

чудеса Господни.

Когда сквозь померкший свет

свечи на смертном одре

проявится свет иной золотым сияньем,

он выжжет нашу любовь —

за привкус приставки «пре»,

за то, что она была

иногда деяньем.

Любовь, от которой родятся стихи, а не дети,

пока не подсудна как вид половых преступлений.

Но рвёт, как в лесу паутину, все нитки в сюжете,

чтоб первой уйти, а потом оказаться последней.

Роскошно, печально живёт одиночество в теле —

не ровня душе, но с душой разлучить его нечем.

Счастливцев, его изгонявших вдвоём из постели,