Яна Кане - Зимородок

В звёздный рой негасимого света,

В хоровод, что струится вокруг

Погружённой в сумрак планеты.

Как это редко – свист незримых крыльев,

Неотвратимо нарастает гул копыт,

Над чёрной пропастью безумствует стихия,

Метель созвездий хлещет и слепит.

Неудержимо, страшно, безоглядно,

Вцепившись в гриву, наугад, лицом прижат…

И как потом опять желаешь жадно.

И руки, как у пьяницы, дрожат.

Соль моря, пересохшего давно,

Слияния солёный, жаркий пот,

Кровь, проступающая грозно сквозь бинты,

Июльский мёд, сочащийся из сот,

Вершины горной осиянный снег,

Провала чёрного неведомое дно —

Всё в мире создано из слова, всё в него

Вливается, всё в нём заключено.

Теперь уж не успеть ни то, ни это.

С фантазий тайных о судьбе поэта,

Провидца – лавры на челе, стило в руке —

Стекают, тая, радужные краски,

Как с пойманной форели на песке.

Без помыслов о будущем на волю

Пускай богатства скудные свои:

Пригоршню слов,

Щепотку звёздной соли,

Серебряную россыпь чешуи.

Мой резвый стих свалился в ямб,

И с тех пор бедняга стал неисправимым верлибром.

Хорь в курятнике! Скорее

Вон гони его хореем!

Дактили, дактили, дактили —

Дятел стучит по стволу.

Дактили, дактили, дактили —

Маюсь мигренью в углу.

Ты что в покаянной рубахе

Ползёшь, завывая, во прахе?

Я слышал ужасные слухи —

К нам грозный грядёт амфибрахий!

Оставь неразумные страхи.

Не так уж он плох, амфибрахий.

Наш бульдог по прозванью Анапест

Неказист, невелик, но нахрапист.

Пса любого завидев, стремглав

Мчится в бой: «Гав, гав, ГАВ! Гав, гав, ГАВ!»

В полнолунье берегись зеркал.

В них – луны запретная изнанка,

Колдовская, ртутная приманка,

Бесноватой красоты оскал.

В полнолунье не гляди на тень

Гномона. Ползёт она, подвластна

Демонам. И, разуму опасна,

Призрачный отсчитывает день.

В полнолунье лист бумаги – ложь.

К белизне коварного покрова

Прикоснись лишь, и такое слово

Вспыхнет вдруг – вовек не зачеркнёшь!

Трава полегла безвольно,

Ей мёрзнуть теперь не больно.

Желание жить усмиряет

Прозрачный осенний эфир.

Как капля на паутине,

В гранёной безоблачной сини

Душа на ниточке слова

Дрожит, отражая мир.

Язычки свечей жадно лакают темноту, но она не убывает, а лишь колышется, бежит волнами теней. Я не знаю, что за существо сидит у стола, склонившись над белым свитком: то ли согбенная седая женщина в чёрном плаще, то ли огромная птица с чёрными крыльями, сложенными за спиной, с головой, покрытой серебристыми перьями. Но ведь во сне такая неопределённость не вызывает никакого удивления, не мешает видеть главное.

В тишине я наблюдаю, как жёлтые пальцы иссохшей руки или, быть может, когтистой лапы выхватывают откуда-то из теней то одну, то другую кисточку и без колебаний окунают её в нужную краску. Матовый плотный шёлк свитка испещрён значками. Это, видимо, иероглифы какого-то неизвестного мне языка. Они перемежаются с картинками-миниатюрами. В то время как я рассматриваю манускрипт, на белой поверхности возникает новый абрис, его заполняют краски. Э-э-э, да ведь на этой картинке запечатлено то, что я вижу вот сейчас: стол, свечи, свиток, тёмная фигура, склонившая взъерошенную седую голову над своей работой.

Огоньки нарисованных свечек и локоны дымка над ними удлиняются, истончаются. Свиток начинает раскручиваться. Две паутинные линии – оранжево-жёлтая и сизая, – повинуясь лёгким движениям кисточек, появляются и бегут по испещрённому символами и картинками белому шёлку назад, назад, назад, то прямо и параллельно, а то свиваясь. Порой одна или другая нить высылает усики и, как гороховый стебель, цепляется за какой-то ранее нарисованный образ, находя в нём то сходный цвет, а то контрастный.