Екатерина Нейфельд - НЕшедевры

Мужчины ставят себе галочки только за реальные дела, на то они и мужчины.

По сути, «мужская» и «женская» измена равноценны.

В десятом классе на уроке обществознания мы обсуждали, можно ли простить измену. Оказалось, что «понять и простить» из тридцати человек готова только я одна. Почему-то меня не понимали или не верили, что я говорю правду. Но ведь измена – это не всегда предательство. Иногда это просто животный инстинкт, который заканчивается мышечным спазмом. Неужели из-за этого нужно рушить семью, особенно если в ней есть дети, или заставлять себя навсегда расстаться с человеком, которого любишь (и он тебя, впрочем, тоже). Это глупость и мазохизм.

Но всё же о случившемся «спазме» я предпочту не знать.

Прежде чем писать этот текст, по профессиональной привычке, решила погуглить тему. Ищу точную цитату: «Я равнодушна к своей бывшей любви». Результатов нет. Попробовала разные модификации фразы – снова ноль. Что ж, гугл подтверждает мою гипотезу: быть равнодушной к своей бывшей любви невозможно.

Я равнодушна только к людям, о существовании которых даже не догадываюсь, по поводу всех остальных у меня есть определенное мнение или просто впечатление. Если представить шкалу, то равнодушие – это нулевая точка отсчета, малейшее отклонение в плюс или минус уже не может быть равнодушием.

Итак, вы утверждаете, что вам абсолютно «фиолетово» на человека, с которым у вас есть общая история, общие фильмы, общие бессонные ночи? А тем более, если эта «бывшая любовь» ел ваши борщи и, простите, видел все ваши трусики? Это никогда и ни при каких обстоятельствах не может быть правдой. Вы можете перестать его любить, перестать часто о нем думать, остаться ему другом, можете начать его презирать или ненавидеть, но всё это – не ноль, не состояние покоя.

У меня есть любимое кино. Его показывают в моей голове. Оно про нас с Мальчиком. В кадре – остроумные диалоги, любимая музыка и то, до чего техника еще не дошла – запахи. Мальчик в моей голове внешне почти как настоящий, только глаза зеленее. Если уж взялась сравнивать с оригиналом, то, по-честному, в кино он преувеличен не только в цвете глаз. Ну и что, мне так больше нравится.

Если сложить все дни, в которые солнце приходит в наш город, то получится месяца два. В-основном, здесь туманы. Из-за них глаза у людей не синие и не зеленые, а серые. Когда мы встречаемся с Оригиналом в сером городе, мы оба раздраженные и усталые. Решаем поговорить, и через три фразы натыкаемся на тупиковое слово «ясно».

Я стесняюсь своих дрожащих коленей, нервных рук и скорее бегу к своему Мальчику. Включаю музыку (иначе не появится) и отключаю мир вокруг (иначе в фильме не появлюсь я). Во вчерашней серии мы ездили по южному городу в автомобиле с открытым верхом, пили южное вино, дышали южной ночью и друг другом. А сегодня Мальчик будет играть мне на гитаре. Мы снова обойдемся без разговоров.

Если это шизофрения, то лечить меня не надо. Если исчезнет Мальчик, исчезнет половина меня.

Есть такие разговоры, которые случаются только по ночам на кухне. Мы становимся тихие, честные, обнажённые.

Я в третий раз ставлю чайник, ты крошишь в руках печенье. Пальцы напрягаются добела – расслабляются, перебирая крошку – рисуют крошкой кружочки. Напрягаются – расслабляются – рисуют.

– Был один из таких дней, когда я устала бежать, улыбаться и быть умницей. Я вышла на улицу и не знала, куда идти. Пошла бы к маме, но мама далеко. Тогда я ему позвонила, и он приехал. Мы ездили по ночному городу, ели гамбургеры под разговоры о Феллини. Ну, как у нас обычно бывает. Он вытирал мне соус с носа, и я смеялась. А потом мы стояли на набережной и смотрели на огоньки. Было так красиво, но я закрыла глаза. Чтобы запомнить, как я чувствую эту тишину, из которой не хочется выбираться.

Общагу закрыли, и он взял меня к себе до утра. Укутал во что-то мягкое, лег рядом. Я снова старалась запомнить, как его пальцы, теплые и шершавые, касаются моего локтя. Я потянулась ближе к его аромату, а он вдруг стал какой-то застывший, встал и ушел.

Мне хотелось выбежать вон тут же, хлопнуть дверью, рыдать, вернуться, щипать его или кусаться, кричать, что он мне нужен и не может оставлять меня одну даже минуту, а уж тем более на ночь. Но я укусила подушку, подобрала внутри себя наиболее расслабленную и оптимистичную интонацию и пошла за ним. Сказала, что всё понимаю, что всё окей, что мне нравится с ним дружить. Мол, не переживай, бро, я – не очередная истеричка, которая будет висеть у тебя на шее и говорить «я не могу без тебя», делая трагичные глаза. Он улыбнулся виновато, мы скрепили свой дружеский союз кулачками, и чтобы исчерпать конфуз окончательно, я стала жарить нам яичницу…