За урожай

На взгорье мешки на одном возу сдвинулись в сторону и Захар Кузьмич бросился на ходу поправлять их.

Вдруг глаза его расширились и он раскрыл рот от удивления. Рука, занесенная для поправки мешков, так и осталась в воздухе. Перед ним лежал знакомый мешок с синей в белых крапинках заплаткой, пришитой на скорую руку. Сквозь грубое самотканное полотно отчетливо видно было, что мешок загружен рожью. В неплотную свежую завязку просыпались ржаные зерна.

От переднего воза торопливой трусцой бежал Кошкин:

— Что, не выпали ли мешки на переезде? — запыхавшись спросил он. Но взгляд его был тревожным, блудливые глаза напряженно бегали по мешкам, по телеге, по лицу Захара Кузьмича, который стоял выпрямившись, как судья перед оглашением приговора.

— Та-а-к, — медленно протянул Захар Кузьмич. — А что мы везли сдавать, Игнат, пшеницу или рожь?

— Пшеницу.

— А откуда у тебя этот мешок с рожью. Да тут кажется и не один такой, пять их должно быть — Захар Кузьмич быстро связал в единую нить все обстоятельства: озимые сеяла тракторная бригада, где учетчиком Иван Кошкин. Семена украли, свалили до темноты в пшеницу. Пока Звягин в село ходил, рожь увезли, пользуясь темнотой. Ночью погрузили на воза по одному-два мешка.

— Каких пять мешков? Что ты городишь, — запальчиво крикнул, наконец, Игнат Кошкин. Лицо его сделалось злобным, глазах сверкнул холодный, звериный огонек.

Захар Кузьмич отступил от него и сказал:

— Не будем в прятки играть, Игнат. Не дури, коли попался, — он потряс в воздухе увесистым кулаком. — Мокрого места не оставлю, Игнат, если до этого дойдет. Садись, езжай!

По дороге снуют автомашины и пешеходы. Белесая пыль медленно расплывается в знойном воздухе, сливаясь с жарким дыханием города. Рыжие крыши домов окутаны сизым туманом. Захар Кузьмич и Кошкин ехали молча, на виду у элеватора. Кошкин, согнувшийся и поникший, сидел впереди воза, а Звягин на самом заднем мешке.

Кошкин обернулся. Лицо такое ласковое, заискивающее, голос кроткий, просящий.

— Попутал грех, Захар Кузьмич, прости.

— Не имею права прощать.

— Сдам вон зерно и концы в воду. Все зависит от тебя Кузьмич.

— Не имею права.

— Что хошь требуй, отдам.

— Я не продаюсь.

— Что ты, Кузьмич, милый, я не думал тебя покупать. Вижу — не такой ты человек. Я только прошу простить. В первый раз это.

— Я и так взял на себя много. Протащил тебя в нашу колхозную семью. Сватами чуть не стали.

Со стороны казалось: мирно беседуют два старика, сидя на возу, и только вблизи было заметно возбуждение на лицах обоих.

— Что ж ты в милицию меня сдашь сейчас, Захар Кузьмич.

— Да вот думаю, Игнат, что мне сделать с тобой. Стыд-то и для меня большой на мою седую голову. Перед всем миром стыдно, словно я украл то зерно.

Подъехали к элеватору. На глаза попался свой колхозник, сдающий хлеб.

— Вместе поедем обратно, — крикнул ему Захар Кузьмич.

Кони стояли, пофыркивая. Белая пена на их крупах медленно высыхала. Звягин и Кошкин отошли за забор.

— Вот что, Кошкин, — спокойно сказал Захар Кузьмич, — и себя не хочется мне пачкать в этом деле и жалость у меня большая к человеку. — Лицо Игната напряженно вытянулось, в глазах засверкала надежда.

— Решил я никому ничего не говорить, — словно вдруг решившись, сказал Звягин.

— Милый... по гроб буду помнить. Клянусь жить честным трудом, молиться буду за тебя, — произнес срывающимся голосом Кошкин.

— Постой, не за что меня благодарить. Нехорошее дело я делаю, что прощаю тебе.

Игнат замолчал.

— Условия мои будут такие, — продолжал Захар Кузьмич. Рожь ворованную ты повезешь обратно домой. Твой паршивец знает, где недосеяна норма. Больше всего это меня беспокоит, что недоданы земле семена. Так вот в тех местах и досеете.

— Но ведь все узнают, Захар Кузьмич, пойдут разговоры.

— Досеете сегодня вечером или на заре. На том поле сейчас никого нет. Сеялок конных много свободных. Скажете, что огрехи заметили. Семена на учете у твоего паршивца.

— Сделаем, сделаем. Посеем, — торопливо соглашался Кошкин.

— Конечно, сделаете, куда ж вам деваться, — вдруг зло сказал Звягин. — Только не думай, что я уж такой простак. Чтобы в дороге со мной ничего не случилось, будем ехать со своим односельчанином.

— Но ведь ты не скажешь ему ничего, — затревожился Кошкин.

— Не скажу. Меня ты знаешь, слово мое твердое. Но дома сыновьям скажу для верности. Они оба у меня послушны, дай бог. каждому таких сыновей, ничего не скажут.