«Я нынче светлая, Я нынче спокойная…»
Я нынче светлая. Я нынче спокойная,
Нежная, нежная…
Душа моя нынче, как стих твой, стройная,
Как сон – безмятежная.
И небо серое, осенне-тоскливое,
Ветра рыдание –
Мне радостны, радостны… Вся я – счастливая.
Вся я – сверкание.
Мое падение – Встречаю улыбкою,
Славлю страдание…
Ах, я павилики веточка гибкая
В миг увядания!
«…И Данте просветленные напевы…»
…И Данте просветленные напевы,
И стон стыда — томительный, девичий,
Всех грёз, всех дум торжественные севы
Возносятся в непобедимом кличе.
К тебе, Любовь! Сон дорассветной Евы,
Мадонны взор над хаосом обличий,
И нежный лик во мглу ушедшей девы,
Невесты неневестной — Беатриче.
Любовь! Любовь! Над бредом жизни чёрным
Ты высишься кумиром необорным,
Ты всем поешь священный гимн восторга.
Но свист бича? Но дикий грохот торга?
Но искаженные, разнузданные лица?
О, кто же ты: святая — иль блудница!
«За детский бред, где всё казалось свято…»
За детский бред, где всё казалось свято,
Как может быть святым лишь детский бред,
За сон любви, слепительный когда-то,
За детское невидящее «нет»,
Которым все, как ясной сталью сжато, –
Ты дашь за всё, ты дашь за всё ответ!
Ты помнишь сад, где томно пахла мята,
Где колыхался призрачный рассвет?..
В твоем саду всё стоптано, всё смято, –
За детский бред!
Что ж плачешь ты, как над могилой брата?
Чего ж ты ждешь?.. Уже не блещет свет,
И нет цветов… О, вот она – расплата
За детский бред!
«…И умерло всё, что могло бы возникнуть…»
…И умерло всё, что могло бы возникнуть.
Так с мели порой всё смывает волна.
И в сердце, омытом тоской, – тишина.
И сердце не может ни вспыхнуть, ни крикнуть.
И сердце уж больше не хочет восторга,
И сердце не смеет мечтать о любви.
Изранено, – молча трепещет в крови:
Изныло оно от постыдного торга.
Изныло, застыло, и только порою
Томительным жалом коснется к нему
Всё то, что могло бы прожечь эту тьму
И жизнью сверкнуть – огнецветной, иною…
«Пусть так. Я склоняюсь с покорной молитвой…»
Пусть так. Я склоняюсь с покорной молитвой,
Без слез, без ненужной борьбы.
Как верный во храме, как рыцарь пред битвой,
Я слушаю шепот Судьбы.
Мне внятны ее несказанные песни,
Что раз нам дано услыхать…
И, если ты вскрикнешь: «воскресни! воскресни!» –
Не знаю, смогу ли я встать.
Я странно устала. Довольно! Довольно!
Безвестная близится даль.
И сердцу не страшно. И сердцу не больно.
И близкого счастья – не жаль.
«Твой шлем покатился, и меч твой разбит…»
…Радостно крикну из праха: «я твой»!
Твой шлем покатился, и меч твой разбит.
Из рук твоих выпал надежный твой щит.
И ты, безоружный, лежишь на земле,
И двое нас – двое в предутренней мгле.
И я – победитель в последнем бою –
Последнюю песню покорно пою.
Ты помнишь, как шли мы в пыли, в темноте,
По разным дорогам, но к общей мечте.
Ты помнишь, ты помнишь, как в годах и днях
Меня лишь искал ты в огнях и тенях.
И, еле завидев, ты крикнул: «моя!»
На зов твой – ударом ответила я.
И миг нашей встречи стал мигом борьбы:
Мы приняли вызов незрячей Судьбы.
И вот – ты повержен, недвижим и нем…
Но так же расколот мой щит и мой шлем.
Ты радостно шепчешь из праха: «я твой!»
Но смерть за моею стоит головой.
Заветное имя лепечут уста.
Даль неба, как первая ласка, чиста.
И я, умирая, одно сознаю:
Мы вместе! мы вместе! очнемся в раю.
«Лежу бессильно и безвольно…»
Лежу бессильно и безвольно…
В дыму кадильном надо мной
Напев трепещет богомольный,
Напев прощанья с жизнью дольной,
С неверной радостью земной.
Невеста, – в белом покрывале,
И fleur d’orang’eвoм венке, –
Я жду тебя в пустынном зале,
Где мы с тобой рассвет встречали,
Где ночь я встретила в тоске.
Я знаю: ты придешь, покорный,
Прильнешь к синеющим губам…
Но не отбросить креп узорный,
Но не рассеять сон мой черный,
Твоим томящимся рукам!
Что мне до ласк и поцелуя!
Что мне до запоздалых слов!
Взгляни, взгляни, как тихо сплю я…
И не могу, и не хочу я,
Тебе ответный бросить зов!
Читать дальше