Небо бледнее и кротче.
Где-то звонят к вечерне…
Тебе, моё одиночество,
Мои песни вечерние!
Вот, вспыхнут лампочки пышные,
Раскроются книги любимые,
А сердце заплачет неслышно:
«Ах, жизнь идёт мимо!»
И я над нею, унылая, —
Лунатик на узком карнизе, —
И тот, кого так любила я,
Он ко мне никогда не приблизится!
Вокруг всё молчит суеверно,
Колокольные смолкли пророчества…
Тебе мои песни вечерние,
Моё одиночество!
1913.
«Сайма ласкает почти успокоено».
Сурово нас встретила светлая Сайма.
Задорные волны, серея, ревели,
И в такт с перебоями лодки качаемой
Свистели и пели столетние ели.
И чайки стонали от счастья и страха,
И падали стрелы расплавленных молний.
За маленьким столиком спряталась Рауха…
Лишь небо, да мы, да гремящие волны!
Вся Сайма гремела торжественно-стройно
Безвестного гимна суровые строфы…
А сердце смеялось почти успокоенно,
Забыв о пройденной дороге Голгофы.
11 июня 1913.
«Хорошо прилечь под старыми соснами…»
Хорошо прилечь под старыми соснами,
Змейкой свернуться на старом граните,
Забыть о Горации, Бальмонте, Еврипиде,
Дышать Саймой и соснами
Безвопросными…
Хорошо следить, как волны задорные
Играют в камешки, словно дети,
Смотреть в глаза твои, влюбленно-покорные,
И чуть слышно смеяться над фантазией вздорной:
«А вдруг – мы одни на свете!»
1913, июнь
«Ночь забелела над белой Иматрой…»
Ночь забелела над белой Иматрой,
Над сонными соснами застыла синь.
Гранит прибрежный, докрасна вымытый,
Раскатами волн простонал: «застынь!
Застынь, как я, под злыми ударами!
Смотри, моя грудь не дрогнет в борьбе»!
Над белой Иматрой в дымке пара
Мелькают призраки и зовут к себе.
Зовут забыться под льдистыми струями,
Ненужную жизнь отбросить прочь…
Зов все властней. И медлит, тоскуя,
Мечтает над Иматрой белая ночь.
1913, лето.
«Не всё ли мне равно, что где-то там, далеко…»
Не всё ли мне равно, что где-то там, далеко,
Ты в этот миг тоскуешь обо мне?
Я отдаюсь колдующей луне,
Я слушаю, как ночь шевелится в осоке
И как волна любовно льнет к волне.
Я радостно слежу, как золотые змеи
За лодкою медлительно скользят,
Как меркнет чей-то утомленный взгляд,
Как сонные, спокойные нимфеи
Под пальцами луны томясь, дрожат?..
И нет тебя в душе по-новому покорной…
Пусть завтра вновь тоска окрасит взор —
Сегодня так хорош седой простор,
Так хорошо с другим из чаши ночи чёрной
Пить лунный отравляющий ликер.
1913, июль
«Суматоха и грохот ожившей платформы…»
Суматоха и грохот ожившей платформы…
Почему-то запомнились: черный номер «пять»
И желтые канты электротехнической формы…
Ах, зачем я пошла его провожать!
Если бы, если бы во сне это было!
Он жадно шептал: «Согласись, согласись»,
И, почти соглашаясь, «нет» я твердила,
А за меня плакала серая высь.
Было печально, непонятно-печально
Любимое лицо за стекломъ wagon-lits.
На губах алел поцелуй прощальный —
Поезд спрятался вдали.
А когда я спускалась со ступенек вокзала,
Ко мне наклонился господин в котелке,
Бесстыдно шепча… И на улыбку нахала
Я улыбнулась в своей тоске.
1913, лето.
«Почему я со страхом жду от Вас признания?..»
Почему я со страхом жду от Вас признания?
Почему я не смею глядеть Вам в лицо?
Разве я не в силах разорвать воспоминания –
Прежних клятв, прежних ласк живое кольцо?
Не всё ли равно мне, чьи губы дурманно
Вчера дышали на усталых губах!
Тебе, сегодня, кричу я «Осанна»! –
Тебе, сверкнувшему в этих ясных глазах!
Кричу… Но напрасно. И Вы, подошедший
С доверчивым жестом несмелых рук, —
Вы со страхом услышите в ночи сумасшедшей
В мои темные окна минувшего стук…
Воспоминанья — осенняя ветка…
Пожелтелые листья так жутко шуршат…
Ах, разве я женщина? Я только поэтка,
Как меня назвал Ваш насмешливый брат.
7 августа 1913.
«Мне нравятся Ваши длинные ресницы…»
Читать дальше