Антология - Поэзия Африки

Я красил дома,
Как и все маляры.
Как-то утром забрали
И бросили в тюрьму.

В каземате без воздуха
Заперли тело,
Хранимое ненавистью,
Переполнявшей душу.

Товарищей становилось все больше.
Товарищи падали друг на друга.
И железная дверь открывалась,
Всякий раз рождая надежду,
Что мы выйдем на свободу,
Подышим воздухом улиц.

Дверь захлопывали, запирали,
И надежда за ней исчезала,
А людей становилось все больше.
Двадцать… тридцать… сорок…

Двадцать… тридцать… сорок…
Становились все громче крики,
Пересыхали глотки.
И росла, нарастала жажда,
И задыхались люди,
И тираны на свежем воздухе
Издевались над ними.

Становились все громче крики…
«Воды… воды… воды…
Воздуха, воздуха…»
Хор смерти
Взывал к жизни…

Наступал вечер.
Приходила ночь.
И люди умирали,
Потому что полночь — это час смерти…
Хор гремел
Во тьме зловещей,
И людские тела падали наземь…

Старик моторист Алфредо,
Ты уже умер…
Твое слабое тело освободилось,
Ты избавился от жизни.
Тебе повезло.

А ты, Лима,
Подполз к двери
И просил воздуха,
Просил жизни,
Но насмешливая судьба
Сшибла тебя наземь.
И вот тебе уже не нужен воздух…

Брат за братом,
Друг за другом
Умирали товарищи
В хоре смерти,
В могильном мраке,
В вечной тьме
Погибшей надежды.

В это страшное утро,
В пятницу, пятого февраля,
Февраля,
Жестокого и вещего,
Я вышел живым.

Шестнадцать, шестнадцать человек,
Скелетов,
Вышли и упали замертво.
А я выжил.
Только сначала
Я лежал среди мертвых,
А потом возмутился
И встал.

Я встал другим человеком —
Безумным,
И рванулся к двери,
Требуя воды
И еды,
А их все не было.

Я изверг на палача
Всю желчь, всю желчь,
Скопленную
Моей яростью.

А они, эти тираны,
Связали меня по рукам и ногам,
Когда я устал отбиваться.

Ярость росла,
Ее лавина заливала палачей,
Мои нервы напряглись
И порвали оковы.

Восстание росло,
И безвестные палачи
Стреляли в меня.

Они попадали,
Но я стоял
И не умирал.

Они изрешетили меня всего
И все вокруг,
Но я не умер.
Волны восстания вздымают меня,
И я безумею от гнева.

Они пытались выслать меня,
Но я останусь здесь вечно…
Мои глаза не стекленеют.
Вечным укором я стою перед ними.

Мое желанье! Стада облаков,
когда нисходит сумрак,
стада облаков, чтобы окутать звезды.

Мое желанье! Таинственный перезвон
колоколов Воскресения!
И земля становится мирным полем надежды,
и в глазах — милосердие слез.

Мое желанье! Большая поэма, записанная
в древней крови моей Африки,
и колыханье становится ритмом
дуновения, щедрыми красками,
яркостью, блеском кровавого гребня.

Мое желанье! Мечта о ветре,
в братской неистовости овевающем
весь шар земной.

Пойдем, подруга моя, пойдем со мной,
мы покинем этот безмерный мир, чтобы восстать
среди древних.
Неужели
ты не слыхала, как на исходе третьего сна
звук пастушьей свирели сзывает
стада созвездий?
Это дыхание древних — там, внизу, в том краю
миражей.
Так взмахнем светоносными крыльями нашими
и направим полет наш в эпоху добра и покоя.

Я буду идти день и ночь,
подобный вождям наших древних племен,
повинуясь мудрости — верному поводырю.
Я буду идти, не ведая отдыха и остановок.
Имя твое, словно тень,
словно дикий цветок,
прикоснется к моим губам,
и я затеряюсь
в глухом лабиринте ручьев и тропинок.