Евгений Долматовский - Товарищ мой

Идут гвардейцы по Берлину
И вспоминают Сталинград.
Так вот предел дороги длинной,
Скопленье сумрачных громад.

Окаменевшее сраженье,
Колонны пленных под дождем...
Но словно солнца отраженье
Сияет на штыке твоем.

Друзья молчат. Какую фразу
Нам должно здесь произнести,
Чтоб охватить всем сердцем сразу
Величье нашего пути?

Замолкли пушки и «катюши»,
Спокойно дышит тишина.
Мы утолили наши души,
Германия побеждена.

Мечте такой не просто сбыться,
Мы начинали тяжело,
Пришлось четыре года биться,
И столько славных не дошло.

Их волей, их предсмертной жаждой
В бою овеяло живых, —
Вот почему сражался каждый
И за двоих и за троих.

Идет счастливая пехота,
С седых громад не сводит глаз.
В Берлин открыли мы ворота,
Был ключ от них давно у нас;

Не тот, что сохранен в музее
Суровой памятью веков,
А тот, что горечью взлелеян
У переправ и у костров.

Рейхстага?
Давний тридцать третий год...
Огромный Геринг, как кабан двуногий,
На прокурорской кафедре встает.
Еще не взят историей к ответу,
Он хочет доказать неправду свету:
«Рейхстаг большевиками подожжен!»

Но вот пред всеми — смуглый, чернобровый
Встал подсудимый. Чистый и суровый,
Он в кандалах, но обвиняет — он!
Он держит речь, неистовый болгарин.
Его слова секут врагов, как жгут.
А воздух так удушлив, так угарен, —
На площадях, должно быть, книги жгут.

...В тот грозный год я только кончил школу.
Вихрастые посланцы комсомола
Вели метро под утренней Москвой.

Мы никогда не видели рейхстага.
Нас восхищала львиная отвага
Болгарина с могучей головой.

Прошло немало лет.
А в сорок пятом
Тем самым, только выросшим, ребятам
Пришлось в далеких побывать местах,
Пришлось ползти берлинским Зоосадом...
«Ударим зажигательным снарядом!»
«Горит рейхстаг! Смотри, горит рейхстаг!»
Прекрасный день — тридцатое апреля.
Тяжелый дым валит из-за колонн.
Теперь — не выдумка — на самом деле
Рейхстаг большевиками подожжен!

Победили все...
И тот, кто не был
В окруженье и в госпиталях,
Кто не помнит, как валилось небо
Бомбами на приднепровский шлях,

Кто не видел, как пылала Волга,
От огня горячая совсем,
Кто не испытал разлуки долгой
И гораздо позже слышал только
О приказе 227.

Победили все, я с тем не спорю,
Нас теперь несметное число,
Невозможно разобраться морю,
Сколько рек и струй в него втекло.

...Не забыть мне ни за что на свете,
Хоть и нету в том моей вины,
Юношу, которого я встретил,
Кажется, на пятый день войны.

Шли мы на восток.
А он — на запад
Поредевший вел стрелковый взвод.
— Ты куда, товарищ?
— Я вперед! —
И потупился, чтоб не заплакать.
И пошел, винтовку прижимая
К школьнически хрупкому плечу.

Что случилось с ним потом — не знаю,
В смерть его поверить не хочу.
Вот бы встретить мне его в Берлине,
Вспомнить вместе сорок первый год,
Наш короткий разговор в долине:
— Ты куда, товарищ?
— Я вперед!

Я видел Волги непреклонный бег,
Днепра и Нарева седые воды.
А это — Эльба.
Вспомни, сколько рек
Форсировать пришлось за эти годы!

Последняя военная река
Струилась, как беседа меж друзьями, —
Бойцы американского полка
Перекликались через волны с нами,

За их плечами строились в ряды,
Толкаясь и галдя от нетерпенья,
Рабы и пленники большой беды,
Дожившие до счастья возвращенья.

Мост вырос на понтонах. По нему
Пошла толпа. В рядах нестройно пели.
У нас, давно привыкших ко всему,
Совсем некстати веки повлажнели.

«Страна моя, Москва моя...»
Поют
И утирают слезы рукавами,
Быть может, я знакомых встречу тут,
С кем породнился уманскими рвами?

Страдальческая армия идет
По свежим доскам, мокрым и покатым,
На Эльбе горький сорок первый год
Встречается с победным сорок пятым.