Уистан Оден - Стихи и эссе

В этом наблюдении прослеживается позиция "вненаходимости" автора (М.М. Бахтин) и отстраненности. "Если выпало в Империи родиться,/лучше жить в глухой провинции у моря" [23, 3, 11].

Агрессивность власти не исчезает, но она мельчает и одомашнивается, что ведет к разрушению: "Говоришь, что все наместники — ворюги?/Но ворюга мне милей, чем кровопийца" [23, 3, 11]. Происходит разрушение и религиозного культа, и власти: "Помнишь, Постум, у наместника сестрица./Ты с ней спал еще. Недавно стала жрица" [23, 3, 12].

В 1977 году закат Советской Ймперии был фактом предрешенным: "Там украшают флаг, обнявшись, серп и молот./Но в стенку гвоздь не вбит и огород не полот./Там, грубо говоря, великий план запорот" [23, 3, 149]. Величие исчезает, остаются застой и запустение. Хотя до формальной гибели еще далеко, поэт видит действительное состояние вещей, будучи дистанцирован от них. Опыт жизни в другой Империи (эмиграция из СССР в 1972 году) дает возможность обозревать оба государства. Поэт получает уникальный метафизический опыт жизни как бы "вне" законов государства и Империи. Теперь государственные игры кажутся ему мелкими и незначительными: "Но было бы чудней изображать барана,/дрожать, но раздражать на склоне дней тирана,/паясничать" [23, 3, 150–151]. Страх перед государством, значимый для обычного человека, преодолен. В 1989 году "тиран уже не злодей,/но посредственность" [23, 4, 73].

В том же 1977 году в "Письмах династии Минь" Бродского отражена мертвая инерция, апофеоз механистичности: "Скоро тринадцать лет, как соловей из клетки/вырвался и улетел. И на ночь глядя, таблетки/богдыхан запивает кровью проштрафившегося портного,/откидывается на подушки и, включив заводного,/погружается в сон. Специальное зеркало, разглаживающее морщины,/каждый год дорожает" [23, 3, 154]. Метафора зеркала относится к госпропаганде, которой все труднее поддерживать величие власти. "Богдыхан", запивающий таблетки, — это выражение геронтократии, оказавшейся у власти в СССР.

Бродский, обращаясь к имперской теме, часто пишет о "Римской Империи" и переносит туда место действия. На первый взгляд, его тексты мало связаны с текущими событиями, но на деле это позволяет выявить наиболее устойчивые и характерные признаки современной Империи.

Тема насилия начинается с освоения пространства тюрьмы в "Инструкции заключенному" [23, 2, 23] и далее появляется в античных декорациях. Убийство в Империи представлено, как "справедливая и логичная смерть" [23, 2, 400]. Тема приговора и расстрела в "Конце прекрасной эпохи" [23, 2, 312] демонстрирует остраненность взгляда — человек лежит у стены, и это не вызывает ужаса.

Здесь очевидна механистичность Империи: все идет заведенным порядком. Гетеры, рабы, откупщик, толпа — действующие лица, принимающие правила игры, где возможна даже некая небольшая свобода, точнее игра в свободу. Характерно, что в Империи только один статус у женщины — гетера. В обществе рабов, где духовность сведена к минимуму, это логично.

Империя иерархична. В то же время слабые и сильные стороны этого мира не могут существовать друг без друга: "Власти нету в чистом виде./Фараону без раба/и тем паче — пирамиде/неизбежная труба" [23, 2, 347]. Нельзя освободить раба от власти — вместо прежней возникнет новая — что и произошло при образовании СССР. Власть в новых декорациях пришла на смену Российской Империи. Раб нуждается во власти, поэтому попытка свергнуть власть и построить новое государство в стране с прежним рабским сознанием заведомо обречена на провал.

Грек перед бегством из Империи "высыпает на/железный стол оставшиеся драхмы" [23, 2, 404]. Это способ государственного контроля, государство может воздействовать не только насилием. Деньги — еще один имперский идол, идол государства. Отслеживание движения денег, ограничение подданных в денежных средствах позволяет легко держать человека в подчинении.

Позиция героя меняется, когда поэт переживает опыт эмиграции. "В стране зубных врачей" герой — "шпион, лазутчик, пятая колонна/гнилой цивилизации" [23, 3, 25]. Он пытался остаться вне своего государства, но не может отстраниться от него совсем и остается его представителем. Герой также и "усталый раб — из той породы,/что зрим все чаще, — под занавес глотнул свободы" [23, 3, 211]. Здесь намек на эмигрантов из СССР, которые были тогда многочисленны (1970–1980 гг.). Со временем происходит освоение нового пространства, и герой снова становится гражданином Империи, но уже качественно иной: "Я, пасынок державы дикой/с разбитой мордой,/другой, не менее великой,/приемыш гордый" [23, 3, 209]. Герой переживает счастье быть в Империи мировой культуры. Тоска по культуре, свойственная русскому человеку, удовлетворена. Эта тема продолжена Бродским в "Римских элегиях" [23, 3, 227–232]. А тема имперская, проходящая через все творчество поэта, закольцовывается. Рим, как центр "идеальной" Империи, становится столицей второй власти — творческого начала, средоточием культуры и парадоксально — центром истинной свободы: "то — мир вскормившая волчица/спит вверх сосцами!/И в логове ее — я дома!" [23,3,211].