Ольга Кучкина - Численник

Посреди леса, или посреди поля,
или посреди улицы, где псина хвостом виляет,
телефонный звонок: Оля?
И никого это не удивляет.
Человек идет и говорит громко,
а ни с кем в пределах видимости,
только в ухо, где перепонка,
вставлена проволочка для слышимости.
Человек связывается с человеком
еще и так, и так, и вот эдак,
внемля древнейшим заветам,
что человек – случай, а случай редок.
Я говорю, что люблю, и слышу в ответ то же,
мы расстались только что, но голоса на связи,
я еще ощущаю тебя всею кожей,
и вдруг молчание на полуфразе.
Мертвый эфир, и душа помертвела,
ни шороха звезд, ни звука вальса,
такое, видите ли, техническое дело:
разрядился или сломался.
О, кто-нибудь не дебильный,
существо продвинутое и умелое,
приди, почини мой мобильный,
чтобы нам опять связаться в одно целое!

Птица поет в белоснежном лесу,
матовый шар превращается в огненный,
жизнь за спиной, как котомку, несу.
В чудном стекле, как бы выгнуто-вогнутом,
шар, он же глаз, держит тяжесть мою,
в легкость ее превращая промысленно,
солнечный ветер осмысленно пью,
хмелем морозным хмелею умышленно.
Пьяница жизни, доглядчик за всем,
в фокусе взгляда с волшебным исходом,
ох, непроста, непроста я совсем!
Знает о том, Чьим являюсь исподом.

Жизнь непереносима —
когда счастье сменяется несчастьем,
и счастья слишком мало,
или оно слишком коротко,
и мучает непонимание
и одиночество.
Но стоит перенести
измену и разрыв,
предательство и утрату,
гибель близкого человека и гибель дома,
болезнь и бессилие, —
она видится прекрасной.

Выращиваю любовь,
как выращивают куст колючий,
с раненьем кровавым лбов
и горючей слезой неминучей.
Солью с перцем – твоя голова,
а была вороненой.
Проращиваю слова,
как проращивают хлебные зерна.

Капризница, чудо, дитя,
зрачками смородины мокрой
ты смотришь мне в душу, спустя
ту вечность, что в горле прогоркла.
Сознания порвана нить,
иглою укол подсознанья —
вернувшись домой, позвонить,
спросить: а ты слышала, Таня?
Ты слышала, сколько любви,
признания столько и славы,
что тяготы, Таня, твои,
самой показались бы слабы…
Привычка пускай пустяком
порадовать, пусть простодушно,
вестями, что шли косяком,
а ты им внимала послушно.
Нет Тани.
В назначенный срок
порогом превышенным боли
ушла за незримый порог
в последней несыгранной роли.
Прозрачного крепа волна,
подсвечены три манекена,
пустует печальная сцена,
и нежность разлита сполна.
Куда эту нежность девать,
актерка, капризница, стоик?..
Не стоит об этом гадать
и плакать об этом не стоит.

Ночной тарусский воздух,
ночной ли вопль ли, возглас —
о чем, Таруса, плачешь,
почем, Таруса, платишь?
Грудною клеткой узкой
втянуть побольше чувства,
вобрать свободы духа
для зрения и слуха.
Искала, с чем сравнится
та русская страница,
открывшаяся честно,
где никому не тесно.
Таруса как награда,
дневным теплом нагрета,
осенняя прохлада
тушует краски лета.
Тарусская природа,
особая порода,
родное время года
до самого исхода.

В оконной рампе театральный снег
на землю падал. Сумерки сгущались.
Машины светом фар перемещались.
Светились знаки греческих омег.
Смущались мысли. Путались слова.
Мобильные входили-выходили.
Дон-дили-дон, дон-дили-дили-дили!..
Плыла, как шар воздушный, голова.
Из сумерек, из млечной темноты
минувшее упорно наплывало,
и воздуха в заплыве не хватало,
и мучили припадки немоты.
Как будто боль. Как будто приворот.
Как будто обморок. И поморок нездешний.
И привкус дикой маминой черешни.
И сад вишневый, с мамой у ворот.
Тьма нервных клеток, связей миллион,
все совершенство Божьего творенья
в безвременье, по знаку современья,
плывет по воле неизвестных волн.
Блокнот, подушка, стертый карандаш,
дрожанье непонятливого сердца,
совсем пропащая, – и отыскать нет средства,
не обращаться же в отдел пропаж.
Снег не кончался. Мучалась душа
наедине сама с собой и Богом.
Вошла собака. Примостилась боком
и щеки облизала не спеша.