Ольга Кучкина - Численник

Образуется ветер,
в глубоком безмолвии ночи
образуется ветер,
и листья скребутся о листья,
образуется ветер
внезапно, болезненно, странно,
образуется ветер,
чтоб сгинуть сейчас же бесследно.

Из каких, из таких и сяких
из молекул пространства
образуется ветер,
по времени столь скоротечен,
две секунды, ну пять,
но не больше, чем пять или десять,
замер, умер, исчезнул,
как будто и не было вовсе.

Образуется ветер.
О, если бы рядом, в постели,
или просто поблизости
метеоролог —
объяснил бы научно,
вот как образуется ветер,
налетая внезапно…
Но нету ученого рядом.

Жгу старый штакетник,
снедаема новым открытьем:
мой муж многолетний
является главным событьем.
Заборные лаги
заботливо он поправляет,
семейные флаги
на уличный взгляд выставляет.
Вся улица видит:
мужик настоящий, на славу,
не пьянь, что уставится в видик,
а там хоть трава не росла бы.
Топор с молотком,
железяк полновесные грозди,
и мускул битком,
и послушные доски и гвозди.
И капли горячие
пота на коже соленой,
и снова я зрением зряча
невесты влюбленной.
Здорово, мой принц,
мне с тобою, как в старом романе.
Из солнечных брызг,
о, костер мой, что светит в тумане!

Стихи приходят и уходят,
и где-то там отдельно бродят,
рифмуясь строками моими,
но не мое под ними имя.
Любовь приходит и уходит,
кого-то в отдаленье сводит,
случаясь с ним и с ней весною,
но не со мною, не со мною.
Судьба приходит и уходит,
и с кем-то дальним хороводит,
на выбор предлагая шансы —
закрыт мне вход на эти танцы.
Но если было все моим,
а после разлетелось в дым —
я этот горьковатый вкус
повсюду различу на вкус,
я тех и этих понимаю,
я, как себе, другим внимаю,
пространствам дольним потакаю…
Да временем вот истекаю.

Я живу из последних сил,
я стараюсь, как девочка в школе,
что ли век меня подкосил,
населенье с косою что ли.
В паутину рванула страна,
не урок нам чужие страны,
наша Раша от ража пьяна,
одобряя убийство Анны.
Полагали, расчет подождет,
осень шла золотой и желанной,
затянуло черным дождем
небеса над убитой Анной.
Ни теляти, ни волки, никто,
разве только шакалья стая —
превращая живое в ничто,
неживое убойно терзая.
Я держусь из последних сил,
я стараюсь, как девочка в школе,
кто-то рядом губу закусил,
кто-то тихо заплакал от боли.
Зонт к зонту, как плечо к плечу,
море мокрое лиц красивых.
Видишь, Анна, тебе шепчу,
это встала другая Россия.
Быль и небыль, как свет и тень,
тот свинец и небесный этот,
день истории, Анин день,
тень и мрак уступают свету.
Птицей вещей, подбитой влет,
пасть однажды и враз немея…
Мысль в висок – кипяток в лед,
я додумать ее не смею.

Сквозь оконное стекло,
сквозь морозные узоры
чьи-то тени, чьи-то взоры,
и от елки натекло.

Золотое домоседство,
желтый запах мандаринов,
лунный снег аквамаринов,
красок чудное соседство.

Время резаной фольги,
время детства человека,
и звучат твои шаги
через четверть с лишним века.

А февральское солнце
грело длинные ноги,
грело робкий румянец
и простуженный нос,
и пространство промерзшей
недальней дороги,
и платок в тонких пальцах,
промокший от слез.

Сухо, скупо и отборно,
начитавшись и нажившись,
обло, лаяй и озорно,
в пашню пашнь бросает зерна,
в башне башнь расположившись.

Песней песнь кровит из горла,
из горла же и лечеба,
где прореха, там и прорва,
слава, глянь, сама поперла.
Продолжается учеба.

Счет-расчет мильярдом к тыще,
млеко звезд течет из крынки,
волком в поднебесье рыщет
и блохе подкову ищет
на блошином жизни рынке.

Блазень блазней проступает,
как пятно на старых брюках,
ветка тянется простая,
пролетает уток стая,
в огороде зреет брюква.

Оставляет копирайты,
где опасней и напрасней,
крошки в жменю собирает,
смертью смерти попирает,
чтобы вставить в басню басней.