Ольга Кучкина - Численник

Огромное окно без занавесей смотрит в небо,
квадрат окна пересекают огни самолетов,
мне надобно этого неба, как хлеба,
как лечебы от жизненных моих умотов.
Бетти встретит, приветит, напоит и накормит,
спать уложит с аэродрома,
точно по душевному размеру ее скромные
бело-черные двухкомнатные хоромы.
Петя Фоменко и Эфрос Анатолий Васильич
который год глядят со стены исподлобья,
мы вместе их тяготы там выносили,
мы вместе глядим на них с вечной любовью.
Все московские новости, как пылесосом,
Бетти высосет, обменяв на чикагские честно.
В этом углу ее жизнь все еще под вопросом,
в этом углу ей никогда не тесно.

Девочка-катастрофа, где ты, отзовись!
Сахарным сиропом не казалась сладкая жизнь.
Всласть ломала и рушила, ни целого стекла,
примеривались душами, а кровью истекла.
Своею – да Бог бы с нею! Чужою – что во сто крат
кровит сильнее и режет, как камень в сто карат.
Мысли тайные, скрытные – распахнутые глаза,
он – муравей в термитнике, она – стрекоза.
Летала, блестя крылами, ловились ловцы,
и погибали сами, а были молодцы.
Как весело было, как страшно двоилась природная суть
той катастрофы вчерашней, что не знала
про Страшный суд!
Где ты, катарсис-девочка, Феникс из ничего,
собранная по мелочи, роскошь для одного?
Силою всем провалам равный внезапный взлет —
где ты, причислена к малым, великие тут не в счет?
Гармония-женщина водит царапанным пером,
уводит беду, уводит, чтоб не разрушила дом,
старается, лезет из кожи, спасая вишенный сад,
хочет и не может воротиться назад.

Какая долгая зима,
мир, как орех, опять расколот,
незащищенная спина
привычно ловит жизни холод.
Забытый зябнущий апрель
прилепится еще не скоро,
запутанных судьбы петель
еще навяжем целый ворох.
И, глядя в ясное стекло,
мы уясним себе напрасно,
что сколько б вод ни утекло,
а все по-прежнему неясно.

Пах, пах, и убили,
пах, пах, и еще раз,
еще и еще раз,
чужие убили,
друг друга убили,
убили на этой проклятой войне.
Другие же мы на войну не ходили,
чужие зачем нам, зачем нам чужие,
мы дома привыкли,
мы ближних привыкли,
привыкли мы ближних,
ближайших привыкли
по семь раз на дню без войны убивать.

Маленькое мое сердце,
мужественное мое сердце,
как ты выдерживаешь то,
чего выдержать нельзя?
…Впрочем, не больше того,
что выдерживают другие.

Ночное хлопанье дверей,
ночная речь звучит невнятно,
ночная жизнь течет обратно,
где нет ни дна, ни якорей.
Как щепки носит по волнам
ничто, разбитое на щепки,
так ум, в дневное время цепкий,
в себе отказывает нам.
И пережевывая вновь
то, что однажды пережили,
рвем перерезанные жилы
и тихо-тихо сходим в ноль.

В вас подпрыгивает мальчик
и бежит вперед вприпрыжку,
он не мальчик, он сигнальщик,
рыбку ловит на мормышку,
в свет закидывает сети,
а с луной играет в прятки,
чтоб сигналы те и эти
занести в свои тетрадки,
он горнист на зорьке ранней,
рыцарь и поэт при звездах,
он смельчак на поле брани —
и подпрыгивает в воздух.
Эта радость с ним случилась
посреди дороги длинной,
все сошлось, сплелось, сличилось
за отметкой серединной.
Упадет к ногам миледи,
шпагу вынет за свободу
и под звуки трубной меди
сквозь огонь пройдет и воду.
Мальчик прыгает картинно,
сердце прыгает, как мячик,
за отметкой серединной
вверх подпрыгивает мальчик.
…Смотрит в зеркало: обвисли
щеки, складка лоб терзает,
старые вернулись мысли,
мальчик молча исчезает.

Не любовник и не возлюбленный,
что он мне, его потерявшей,
приголубленный и погубленный
ведь не мной, а сестрой моей младшей.
Отчего же такая скука,
плач без слез: я так не играю!..
Опустелая центрифуга
отжимает все ближе к краю.
Глаз насмешливый, голос в трубке —
не увидеть и не услышать,
человечек, такой он хрупкий,
не будите его, тише, тише.
Сон с дрожаньем ресниц и сердца.
Век тяжелый, больной, увечный.
Веки поднимите, чтоб наглядеться.
Тише, сон переходит в вечный.