Эдуард Асадов - Избранное

Свет в прихожей… Дверь полуоткрыта…
Это в час-то ночи! Ну, дела!
Видно, мама тоже так сердита,
Что в расстройстве дверь не заперла.

В кабинете за портьерой свет.
Папа ждёт. Сейчас он глянет строго…
Ну, да будь что будет! И с порога
Девочка шагнула в кабинет.

Дальше было все как в лихорадке…
Нелегко об этом вспоминать!
Папы нет… Все вещи в беспорядке,
Бледная, встревоженная мать.

— Что случилось? — А уж сердце бьётся.
Тихий мамин голос: — Ничего…
Тут ошибка, Галя. Он вернётся,
Просто с кем-то спутали его.

Сам сказал мне: «Завтра же приеду.
Погоди, заране не тужи!
Значит, завтра, ровно в три, к обеду.
И Галинке это же скажи!»

Да ошибся, видно, просчитался!
Мчались дни, тянулась цепь годов,
Но домой не шёл, не возвращался
Николай Васильевич Ершов.

Эх, Андрюшка! В трудные года
Ты не трусил косности людской.
Почему ж ты храбрым был тогда,
А теперь сробел перед бедой?

Что с тобой случилось в самом деле?
Красота… Да в ней ли только суть?
Шрам!
Скажи, Андрюша, неужели
Он любовь способен зачеркнуть?

Если б вдруг тебе пришлось вернуться
С фронта без руки или без глаза,
То, клянусь, мне не пришла б ни разу
Мысль, чтобы уйти иль отвернуться.

Говорят: «То женская любовь!»
А мужская разве не такая?
Что за глупость: женская… мужская…
Ведь у нас одни душа и кровь!

Впрочем, дело даже не в крови.
Остывает ведь и сталь кипящая.
Просто есть подобие любви
И любовь — большая, настоящая!

И вот он — сын! Ножонками суча,
Глядит на мир спокойно и открыто
И клюв у целлулоидного грача
Беззубым ртом сжимает деловито.

Ему всего три месяца, и он
Ещё ни дум не знает, ни забот.
Без туч над ним синеет небосвод,
А мир его — еда да крепкий сон…

Но мать уже до острой боли любит
И то, как сын смешные бровки супит,
И золотой пушистый хохолок,
И жилку, что бежит через висок.

Ей иногда не верится, что он,
Вот этот свёрток чуть побольше книжки,
Не выдумка, не сказка и не сон,
А настоящий маленький сынишка!

И смех и грех смотреть, как он порой,
Барахтаясь в короткой рубашонке,
Через себя фонтанчик пустит тонкий,
Подушку всю облив за головой.

Подобных «дел», нескромных и сумбурных,
Немало доведётся наблюдать.
В три месяца всех «навыков культурных»
Не в силах человек ещё понять.

Да не беда! Вот станет повзрослее
И все постигнет. А пока что сын
Глядит на мать… И нет его роднее!
Ведь он такой для матери один!

— Можно к вам, Галина Николавна? —
В дверь пролез заснеженный букет.
За букетом девочка вослед.
— Вы, ребята? Вот как это славно!

Как я рада! Ну, прошу, входите.
Да смелее. Сколько же там вас?
Нина, Лена, два Алёши, Митя…
О, да тут почти что целый класс!

В платьях, отутюженных заране,
В галстуках, что зорь любых алей,
Вот они уселись на диване
Стайкой красногрудых снегирей.

Староста Петров, как самый главный,
Произнёс с торжественным лицом:
— Мы пришли, Галина Николавна,
Рассказать, что мы вас очень ждём.

Двойки есть… Ослабла дисциплина… —
И, смутившись, отошёл к окошку.
— Брось! — вскочила черненькая Нина. —
Можно, мы посмотрим на Серёжку?

— Он не спит, Галина Николавна?
— Нет, не спит, поближе подойдите.
Только чур: спокойно, не галдите!
— Нет, мы тихо… Ой, какой забавный!

— А глаза большущие какие!
— Карие, совсем не как у вас… —
Ким утешил: — Это так сейчас.
Подрастёт — и станут голубые.

— Вот как все предугадали славно!
До чего же, право, мы мудры! —
И, смеясь, Галина Николавна
Потрепала детские вихры.

Нина, розовея смуглой кожей,
Подошла к ней: — Я хочу спросить:
Можно иногда нам приходить
Посидеть и поиграть с Серёжей?

Через час — в квартире тишина…
Щебеча, умчались снегирята…
А она стояла у окна,
Вслед им улыбаясь виновато.

Любят, ждут… Нет, эти но солгут!
Взгляд ребячий не привык лукавить.
А она? Давно ль хотела тут
Все забыть, все бросить и оставить…