Евгений Витковский - Век перевода (2006)

Теперь-то я понял:
мне всегда выпадало
быть чем-то вроде
фотокамеры

на автоспуске,
трубы водосточной,
по которой вода
так и хлещет,

чем-то вроде цыпленка,
которому шею
свернут к обеду,
чем-то наподобие плана

в голове мертвеца.
Любое из определений
годится, когда вспоминаешь,
а как оно всё началось?

Об этом — Зуковски:
«Родился слишком юным
в мир, что стар, слишком стар…»
Век шел полным ходом,

когда я явился,
теперь он подходит к концу,
и я понимаю:
недолго осталось.

Но как твердила мама:
А по-другому неужто нельзя?
Почему было нужно
убить всё и вся, почему

правота обернулась ошибкой?
Я знаю: тело нетерпеливо.
Я знаю: голос мой слаб, разум так себе.
И всё же: любил и люблю.

Не хочу сантиментов.
Просто хочу знать — здесь я дома.

Средневековый город: скаутская форма
Японских школяров — на улице? Снегопад,

Что ложится на землю при мысли о снеге?
Красота образов? Очередная попытка

Убежать от идей, как в этом стишке? Мы
Возвращаемся к ним, будто к женам, уходя

От возлюбленных — страстно желанных. Теперь
Им придется поверить и в это,

Как поверили мы. Школа причесала
Нам все мысли: осталась равнина,

На которой всё голо. Закроешь глаза —
И предстанет пустыня, до горизонта.

А теперь распахни взор, взгляни: вертикальная тропка.
Что нам даст восхожденье? Нарвем ли цветов?

Где и когда я потерял твой след?
Сеющие опустошение кричат о мире .
Когда ты уехала, всё было кончено, камни погребены:
Беззащитным оружие не пристало.

Когда горный тур трется о скалы, кто станет
Сбирать его шерсть с каменистых отрогов, на пряжу?
О Ткач, полотно Твое гладко, но кто же
взвесит руно на весах справедливых?
Сеющие опустошение кричат о мире .
Что за ангелы ночью застыли на страже у врат Эдемских?

Память, гончая сука, готова бежать по следу.
Фары армейских конвоев, ночь напролет через город ползущих,
как караван сквозь пустыню, — всю зиму, из ночи в ночь, время остановилось,
запах солярки и мятой травы.
Разве спросишь пришедших: с этим миром покончено?
В водах озера храм с мечетью застыли — отразившись — в объятьях друг друга,
Готова ли ты их осыпать шафрановой взвесью — столетья спустя,
в той стране, где я не смог оторвать от себя твою тень?
В той стране, куда мы уходили в ночи, неся двери домов пред собою,
чтобы в дом не забрались воры.
А дети несли в руках окна — чтобы видеть.
Ты шла вместе со всеми, в коридоре огней.
Когда выключен свет — можно ли не порезаться об осколки?
Я потерял твой след.
Когда-то я был тебе нужен. Ты жаждала видеть во мне совершенство.
В разлуке ты отточила мой образ. Я стал Врагом.
Жизнь превращается в память, чтоб в ней затеряться.
Я — все утраты твои. Ты не можешь простить мне.
Я — все потери твои. Твой прекрасный враг.
Воспоминанья, твои и мои, здесь сольются:

По адской реке я проплывал через сад Эдемский —
фатоватый призрак, укрытый ночью.
По адской реке, в лодочке сердца: волны как из фарфора,
ночь тиха. Лодочка-лотос:
я плыл — на вянущем цветке лотоса — в направлении нежного бриза,
может, хотя бы у ветра есть ко мне жалость.
Если бы только ты могла быть моей —
что тогда невозможно было бы в мире?
Я — все утраты твои. Ты меня не простишь, никогда.
Память идет по следам, будто гончая сука.
Я не знаю вины за собой. Непрощенный.
Сокровенная боль, о которой не скажешь.
Нет ничего, что нельзя бы простить. Не простишь.
Если бы только была ты моей…
Что бы тогда невозможно было бы в мире?

В пустыне, где брожу я, только тени, отброшенные
Голосом твоим. Движенье губ, дрожащих как мираж.
Былье и пыль, что разделяют нас, — когда-то ты могла
Заставить пустошь расцвести кустами роз.