Семен Луцкий - Сочинения

Бог — Творец, и человек создан «по образу и подобию Его», чтобы творить. В творчестве — закон, цель и красота жизни. Все равно в каком — в творчестве научном или художественном, в творчестве любви, в творчестве явно полезном или даже внешне бесцельном, как стихи. Поэзия была для меня музыкой мира, источником наслаждения и мучений, вечным и неизменным спутником моим, и стихи я писал всю жизнь. Я не знаю, писал ли я для других, я радовался, когда стихи мои нравились, — значит я этим принес людям радость, и недаром я назвал Служением книгу моих стихов. Чувства честолюбия или желания славы я был всегда лишен, и, говорю это вполне честно, я счастлив был бы, если бы мог написать гениальные стихи, такие, которые переворачивали бы душу человеческую, и мог бы укрыться под псевдонимом. Не все ли равно, кто их написал, главное, это что они написаны и волнуют людей. Увы, ничего из этого не вышло, поэтом я остался на всю жизнь, но гениальн<���ых> стихов я не написал, как не стал ни кучером, ни монахом, ни доктором, ни революц<���ионером>, ни ученым. Я стал просто человеком «добр<���ого> нрав<���а>», интересующимся всякими вопросами жизни, но чувствующим, что я еще ничего не сделал. А сделать что-то казалось мне необходимым, и вера моя в Бога сочеталась с настоящим творческим инстинктом, врожденн<���ым> и необходимым. Все это очень обыкновенно, и если я говорю Вам об этом, то не для того, чтобы показать, каким я с детства был хорош<���им> мальчиком, а только для того, чтобы очертить путь, которым идут многие люди и в конце которого, как единая, великая, недоступная, но влекущая цель, светит изумительное солнце Мас<���онского> Идеала.

Нет, не в конце, а с самого начала, ибо я смею утверж<���дать>, что Мас<���онами> люди рождаются, как рождаются крас<���ивыми> или уродл<���ивыми>, талантл<���ивыми> или бездарн<���ыми>, добр<���ыми> или злыми, и что мас<���он> — это, в конце конц<���ов>, талант души, беспредельная тяга к высшему и тайному, ненасытная творч<���еская> бессонница и тоска.

Если, братья, все мы сейчас мас<���оны>, то только оттого, что все были ими всегда, даже не подозревая этого. Но в какой-то момент каждый из нас вступал в мас<���онскую> <���организацию>, получал мас<���онское> посвящ<���ение>, переходил какую-то грань и начинал сознат<���ельно> чувств<���овать> себя мас<���оном>. Одни вступали в Л<���ожу> уже вполне готовыми, другие менее готовыми, с мас<���онским> огнем, прикрытым пеплом проф<���анной> жизни, — и от этого пепла должны были постепенно освобожд<���аться> личными усилиями и с помощью брат<���ьев>, но у всех нас эта искра была с самого начала, и наличие этой искры есть тот критерий, кот<���орый> мы ищем в профане, стучащемся к нам. Создать искру мы не можем, она от Бога, но раздуть ее в том, у кого она есть, в яркое пламя — это в наших силах и в этом наша мас<���онская> главная работа. Выражение «сделать из плохого челов<���ека> мас<���она>» вполне неправ<���ильно>: одно из двух — или он был действительно плохим и тогда наст<���оящим> мас<���оном> не мог стать, или он действ<���ительно> стал масоном и тогда он не мог быть вполне плохим до этого, он был только «дремлющим», и мы его разбудили.

Я не знаю, как мне «это» начать. У меня нет никакого «литературной опыта, но есть, я знаю, опыт духовный — бесценное и хрупкое богатство, которым мне непременно надо поделиться с людьми. Я не могу быть единственным хранителем этого легчайшего золота, переполняющего мою душу, я просто не вправе сохранять его для себя одного. Мне нечем гордиться, не по моей воле это случилось. Но когда человек проводит всю свою жизнь в прекрасном саду, не начинают ли пахнуть цветами его волосы, кожа и платье? Он ли это, Божьей милостью, благоухает или это то, в чем он жил и что его окружало?

Мне нечего и стыдиться того, что «я» будет повторяться в моем рассказе бесконечное число раз и во всех падежах. В конце концов ведь это же я делюсь моим случайным сокровищем и самого себя мне избежать невозможно.

Хорошо, что сейчас ночь, что я один в моей комнате и не жду никого, даже самого желанного друга. Я только что вернулся с прогулки по берегу Сены: был тихий вечер. Он как-то очистил меня и успокоил. Было прекрасное небо Парижа, лучше которого, вероятно, только небо России, но я уже не помню его.