Семен Луцкий - Сочинения

Прямо под Гэвой стоит «проклятая» гора, на которой был убит царь Саул… [196]

Гват так же прекрасен, как и Гэва. Наан замечателен тем, что создавали его не пионеры-эмигранты, а молодые рабочие, уроженцы Палестины, которым захотелось «сесть на землю». (Эта тяга к земле тоже необыкновенное явление среди евреев.) Случилось это 18 лет тому назад. В этот момент никто не хотел им помогать, так как говорили, что индустрия тоже необходима стране и что, кроме того, земля, выбранная ими, неплодородна. Но за эту землю они уцепились. И, ценой невероятного труда, создали прекрасный киббуц, настоящий оазис, в котором теперь 1.200 человек, много беженцев из арабской Палестины и из Негева, медицинский военный центр и школа на 300 детей.

Видел я еще образцовый двойной киббуц Рамат-Давид и несколько «мошавов» (самый прекрасный — Наалаль) [197]. В одном из них я был приглашен на ужин в знакомую семью. Хозяйка, немолодая женщина, с прекрасными грустными глазами, все время молчала. Зато много говорил хозяин, здоровенный фермер. Потом мне сказали, что эта семья — иллюстрация маленьких трагедий, которые бывают в Палестине. Она — идеалистка, поехала молоденькой в киббуц и там вышла замуж. А потом муж захотел жить не в киббуце, а в мошаве, и она собою пожертвовала… Семья эта живет на собственной ферме и обрабатывает собственную землю. Но, кроме того, она должна вместе с другими, коллективно обрабатывать кусок общей земли. Продукты продаются кооперативами, и каждый фермер получает за них деньги, пропорционально его урожаю. Это форма, более далекая от социализма, но позволяющая людям жить тесной семейной жизнью. Культурная жизнь там такая же высокая, как и в кибуцах, но женщина уже не так свободна, она ведет хозяйство. К тому же, там в ходу деньги…

Каждая из этих чудесных зеленых деревень есть символ победы на фронте «второй войны», но, чтобы понять тяжесть этой войны, нужно посмотреть, как строят новую деревню. И когда я увидел Гэву, я подумал: она была 25 лет тому назад, как Эйн-Анацив. А про Эйн-Анацив я подумал: через 10 лет он будет как Гэва, ведь теперь в борьбе с природой у пионеров и средства другие и опыт стариков.

— Но что же это за третья война? — могут меня спросить. — Вы рассказали уже о войне с арабами и о войне с природой, С чем же или с кем же еще можно воевать? — Как с чем? — отвечу я. — Ас самим собой; не думаете ли вы, что это самая страшная из всех войн? Ведь надо создать не только Израиль, как государство, а еще Израиль, как народ. А для того, чтобы был народ, недостаточно создавать деревни или города, населенные выходцами из стран всего мира, приносящими с собой культуры, достоинства и недостатки всей наций. Нужно раньше всего создать общий язык в смысле буквальном и переносном, И это тяжелая задача. Все было так просто вначале, когда в Палестину ехали группы идеалистов. Они очень быстро спевались между собою, становились одной семьей с единой волей. Но теперь, когда в Израиль наехали тысячи иммигрантов из разных стран, положение резко изменилось. Иммигранты эти не все идеалисты, среди них большинство людей, которым некуда деваться. Палестина представляет собой сейчас нечто похожее на Иностранный Легион, с той разницей, что в Легион идут, по большей части, люди авантюристического склада, здесь же — ядро идеалистов и масса «обломков кораблекрушения» [198]. И масса эта грозит раздавить и захлестнуть кучку идеалистов. И перед этими последними стоит двойная задача, сохранить себя и перевоспитать массу. Задача огромная и сложная. Даже «сохранить себя» не так уж просто. Надо ведь не только не быть раздавленными массой безыдейных людей, но и с идеалистами других стран надо столковаться. И это тоже трудно, ибо идеалисты, приезжающие сейчас в Эрец-Исраэль из других стран, являются носителями разных культур и обладают различными национальными характерами. Раньше они приезжали только из России или Польши. А теперь надо — и это нелегко — соединить в одной коммуне и немцев с их спокойной суховатостью, с их «геометрическими» отношениями человека к человеку, с их дисциплиной и т. д., и французов с их горячностью, с теплотой их чувства человека, с их большим воображением и недостаточной дисциплиной, с их самостоятельностью и т. д., и американцев с их примитивностью и с их умением работать, и русских с типичными свойствами русского характера: широтой, добротой и некоторой нелепостью. Все это вызывает иногда трения от взаимного непонимания, но от трений углы постепенно сглаживаются, камень об камень обтесывается, и тогда возводится стена. Но это делается не сразу и требует большой затраты энергии, которую лучше было бы приложить к работе. По этому поводу я вспоминаю мой разговор с молодой четой, приехавшей в страну год тому назад. Их поместили вначале в цветущей Гэве, но через три месяца они перешли оттуда в пустынный Эйн-Анацив. На мой вопрос: почему они так поступили? — последовал ответ: «В Гэве все уже сделано, в Эйн-Анациве мы нужнее, он существует всего один год». — «Но здесь-то, по крайней мере, вы довольны?» — спросил я. «Да, довольны, конечно, но…» — «Чего же вы хотите?» — «Чего мы хотим?» — И тут они оба загорелись. — «Мы хотим, чтобы составилась группа французов и чтобы нам дали кусок голой земли. В Эйн-Анациве уже многое сделано, мы же предпочитаем начать с нуля. Мы воткнем шест в землю и скажем: мы здесь. И вокруг этого шеста начнем строить новую социалистическую квуцу» [199]. — Я посмотрел на них, на их товарищей-французов, одобрительно кивавших головой, и подумал: так строится Новый Израиль, и вот они, строители его… [200]