Семен Луцкий - Сочинения

Семен Луцкий, с первых же своих шагов, примыкает к зарубежному неоклассическому течению, которое восторжествовало в эпоху двадцатых годов, а затем выработало, в тридцатых годах, свое собственное, особое «мироощущение» (стр. 8). Одной из главных тем О критик называет «противоречие между человеческой волей и человеческим знанием, с одной стороны, и темной силой природы — с другой». «Страшная мысль: тайну природы мы познаем после смерти. Страшная мысль, но по-своему замечательная» (стр. 9), — завершает он свою положительно-обтекаемую рецензию (в письме В. Андрееву от 25 августа 1974 г. Луцкий определил ее как благосклонную, хотя и не глубокую критику).

О имеет посвящение: «Памяти моей матери и моей жены».

В ОэБЛ I в качестве стихотворения-эпиграфа рукой поэта вписано «Одиночество» («Четыре стенки… Четыре угла…», напечатано в наст, издании в разделе «Неопубликованные стихи»), а в качестве заключительного «Посидеть бы спокойно…» с датой 3/IV <19>76. В ОэБЛ II перед первым стихотворением «Вот и небо просыпалось золотом…» Луцкий записал по памяти стихотворение 1922 г. Сыграла… Уронила руки.

Вот и небо просыпалось золотом. В ОэБЛ I датировано 4/V <19>25. И в ОэБЛ I и в ОэБЛ II в слове «просыпалось» проставлено ударение, см. письмо Луцкого В.Л. Андрееву от 19 мая 1974 г. Последняя строфа в черновой редакции выглядела иначе:

О, если правда, что без цели. В ОэБЛ I датировано 1928.

Старьевщик. В ОэБЛ II датировано 1925, в ОэБЛ I — 2/III 1925. Публиковалось в Э (стр. 69) со следующими отличиями: во 2-й строфе: «Бродили в стужу, снег и зной; в 3-й: «И гулкий голос»; в 5-й: «И с миром со двора на двор»; кроме того, в 3 стихотворение не имело графической фигуративности, которую поэт придал ему в О и которая сохранена в наст, издании. Включено в: Антология, стр. 197–198. Надо полагать, что в образе главного героя стихотворения запечатлены черты старьевщика-еврея, каким он нередко представлялся в произведениях еврейских писателей. Ср. лексическое совпадение некоторых портретных деталей в описании старьевщика в повести Д. Айзмана Кровавый разлив (1907): «По несимметричному, хилому телу, по всем жестам Абрама, нерешительным, пугливым, по разбитому, глухому голосу его, было видно, что он много терпел и страдал и что еще в утробе матери он поражен был злым худосочием <���у Луцкого: «И худосочья кривизну»>, мешавшим расти и развиваться…» (Д. Айзман. «Кровавый разлив» и другие произведения. Книга первая. Составление, послесловие и примечания М. Вайнштейна (<���Иерусалим>, 1991), стр. 29).

На смерть Сергея Есенина. По предположению Э. Штейна, Луцкий познакомился с С. Есениным в пору европейского вояжа русского поэта (Эммануил Штейн, «Поэты Русского Зарубежья о Есенине», Столетие Сергея Есенина: Международный симпозиум. Есенинский сборник. Вып. III (Москва, 1997), стр. 330). Свое стихотворение Луцкий читал 27 февраля 1926 г. на вечере памяти С. Есенина в Союзе молодых поэтов и писателей. Вторая строфа опирается на блоковские образы:»Ты изменила образ непреложный» — «Но страшно мне: изменишь облик Ты» (Предчувствую Тебя. Года проходят мимо, 1901); «В сырую ночь ушла» — «В сырую ночь ты из дому ушла» («О доблестях, о подвигах, о славе…», 1908). В третьей строфе: собиратель жемчугов — аллюзия на название сборника стихов Н. Гумилева Жемчуга (1910; 2-е изд., 1918/ В каком теперь покоится овраге/ У ног твоих сраженный Гумилев? — Традиционная для русской поэзии метафора «оврага» как «место казни»=«могила поэта», см., напр., в стихотворении В. Набокова Расстрел (1927): «Бывают ночи: только лягу,/ в Россию поплывет кровать;/ и вот ведут меня к оврагу,/ ведут к оврагу убивать» или Ахматовой Все это разгадаешь ты один, посвященное расстрелянному Б. Пильняку (1938): «Кто может плакать в этот страшный час/ О тех, кто там лежит на дне оврага…» (недаром Луцкий оценивал это стихотворение как «антисоветское», см. в письме к В. Л. Андрееву от 19 мая 1974 г.); кроме того, здесь, возможно отразилось стихотворение П.-Ж. Беранже (пер. Ф. Тютчева) «Пришлося кончить жизнь в овраге…», с которым траги-иронически перекликается не только судьба Гумилева, но и его стихи, ср. у Беранже: «Авось, — я думал, — на постели Они <���люди> умереть дадут» vs «И умру я не на постели» («Я и Вы» Гумилева). «Россия, невозможная Россия,/ Что думаешь, куда идешь? Зачем?..» — рефлексия на финал «Мертвых душ» Н.В. Гоголя. «Но ты, Россия — “собственная стать”» — цитата из «Умом Россию не понять…» (1866) Ф.И. Тютчева. «Отмечен русской кличкой — хулиган» — реминисценция на «хулиганские» мотивы и образы Есенина.