Запахло дымом у песчаной кручи.
Был край неведом и зело суров.
Сушили люди мокрые онучи
И что-то грустно пели у костров.
И среди них,
Неволею ссутулен,
Тяжелой цепью скованный навек,
Был беглый крепостной
Иван Жигуля —
Упрямый, непокорный человек.
Он жег хоромы,
Слуг царевых резал,
Озоровал с людишками в ночи.
За то на дыбе жгли его железом
И батожьем стегали палачи…
Он рвы копал
И частоколы ставил.
А коль вдали набат звучал как стон,
Он шел на смерть,
На звон татарских сабель,
Грудь осеня размашисто крестом!..
Неведомо,
Где голову сложил он —
На плахе ль,
В битве ль за немилый кров…
Но слышу я:
В моих упругих жилах
Стучит его
Бунтующая
Кровь!
1959
Здесь нет теперь и знака никакого,
А был острог на этом месте встарь…
Быть может, в нем сидел, цепями скован,
Мой дальний предок,
Крепостной бунтарь.
Я представляю явственно и четко
Темницу в башне,
Где томился он.
Его глазами сквозь пруты решетки
Я вижу древний город,
Бастион…
Давно погасли огоньки посада,
Лишь у Ильницких кованых ворот
В глухой часовне светится лампада
Да стражник тихо ходит взад-вперед.
Шумит дубрава на бугре Острожном,
Тяжелыми ветвями шевеля.
Река фрегат качает осторожно,
Как будто сделан он из хрусталя.
Чернеет крепость на высокой круче.
И, осыпая волны серебром,
Летит луна в прозрачных редких тучах
Полупудовым пушечным ядром.
Она стремится заглянуть в бойницы…
Течет, струится синяя вода…
Как часовые у ворот темницы,
Без устали сменяются года.
На мшистых стенах заблестели пушки.
Колокола к заутрене звонят.
У церкви — нищий.
Стертые полушки,
В худую шапку падая, звенят.
Дворы, перекликаясь петухами,
Ввинтили в небо тонкие дымки.
На верфи у Чижовки
Обухами
Стучат мастеровые мужики.
А над рекою с самого рассвета
Плывут удары, тяжки и глухи.
Не знают: бьют ли сваи
Или это
Мне слышатся Истории шаги?
1959
Бывало, в детстве, понаслышав много
О первом флоте, о царе Петре,
Мы шли к реке
Ватагой босоногой,
Забыв запреты строгих матерей.
И было нам заманчиво и любо,
Подставив спины солнечным лучам,
Копать песок у здания яхт-клуба,
Всю руку зарывая до плеча.
Мечтали мы найти старинный якорь
Или от влаги потемневший меч.
А у косы
Буксир натужно крякал,
Стараясь баржу за собой увлечь.
И облака над лугом гордо плыли.
А нам казалось —
Плыли корабли…
Песку тогда мы горы перерыли,
Но ничего, конечно, не нашли…
Не потому ли с той поры люблю я
Петровский сквер,
Старинных пушек вид…
Там древний якорь Лапу вмял литую
В зернистый желто-розовый гранит.
С весенними цветами по соседству,
Дрожащими на легком ветерке,
Он так похож
На светлый якорь детства,
Что дремлет где-то в золотом песке.
1958
За Магаданом, за Палаткой,
Где пахнет мохом и смолой,
В свинцовых сопках есть распадки,
Всегда наполненные мглой.
Бежит ручей по глыбам кварца,
Крутыми склонами зажат.
И корни пихт,
Как руки старцев,
Над хрусткой осыпью дрожат.
Сквозная даль чиста, промыта
Над лбами каменных высот.
Лишь горький запах аммонита
Вдруг издалёка донесет…
Немало руд, металлов редких
Хребты колымские хранят.
В далекой первой пятилетке
Открыли люди этот клад.
Чернели грязные разводы
Весенних тающих снегов.
Гудели зычно пароходы
У этих диких берегов.
Народ и хмурый и веселый
В ту пору приезжал сюда —
И по путевкам комсомола,
И по решениям суда.
Галдели чайки бестолково,
Ворочал льдины мутный вал.
И кто-то в шутку
Край суровый
Страной Лимонией назвал.
Сгущался мрак в таежной чаще,
Темнело небо за бугром.
Чумазый паренек, рассказчик,
Сушил портянку над костром:
«Страна Лимония — планета,
Где молоко как воду пьют,
Где ни тоски, ни грусти нету,
Где вечно пляшут и поют.
Там много птиц и фруктов разных.
В густых садах — прохлада, тень.
Там каждый день бывает праздник.
Получка — тоже каждый день!..»
Читать дальше