Евгений Долматовский - Добровольцы

Мой свадебный поезд! Вовек не нарушу
Наш первый закон — комсомольскую верность!
С той болью, как кровь проступает наружу,
Вагоны пришли из метро на поверхность.

Впервые их вез паровоз — осторожно,
Шипя тормозами, страдая одышкой.
Кайтанов среди суматохи тревожной
Увидел жену с оробелым сынишкой.

Он взял их в охапку, но вышло объятье
Каким-то колючим, каким-то холодным.
Печалью отмечено, словно печатью,
Слилось оно с давкой и горем народным.

Детей отправляют куда-то за Каму.
«Одних?» — «Нет, с начальницей детского сада».
«Ты слушайся тетю, как папу и маму.
Платок не развязывай! Плакать не надо…»

Посадка объявлена. Найдено место.
В вагоне прозрачном и душно и тесно.
Тут дети, старухи и ранние вдовы.
Темны их одежды, подглазья лиловы.
И кажется, громкая речь невозможна
В тоске их железной, печали дорожной.

И только огромный небритый красавец,
Что он композитор, орет без умолку,
Узлы перетаскивает, толкаясь,
Бранится, отдельную требует полку.
Пора провожающим выйти. Отправка.
Уехал наш мальчик, наш Славик, наш Славка.

«Увидимся скоро. Сынок, до свиданья!
Мы знали, что ты молодец настоящий!..»
…Глядит изумленно равнина седая
На поезд нарядный, к востоку спешащий.

Навстречу ему эшелоны с войсками,
Теплушки с гармонью и песней лихою,
Платформы с орудьями, броневиками
И танками, плотно укрытыми хвоей.
Кайтанов с трудом уводил от вокзала
Подругу свою. А Елена молчала.

Лишь выйдя на площадь, Кайтанов заметил,
Что робкой походкой идет с ними рядом
Какая-то девушка. Взгляд ее светел,
И пасмурный день освещен этим взглядом.
«Знакомься! Невеста Уфимцева, Таня.
В квартире мы с нею живем, как сестрицы».
Сквозь дождика детское лепетанье
Втроем они шли по военной столице.
О сыне — ни слова. В суровой печали
О Славике все они вместе молчали.

Оставив двух спутниц в простуженном сквере,
Где днем отдыхали аэростаты,
Кайтанов, привычно заправку проверив,
Вошел в кабинет, где бывал он когда-то.

Угрюмый нарком метростроевца слушал…
Хоть веки усталость намазала клеем,
Толчками вливалось спокойствие в душу:
«С такими людьми мы врага одолеем».

Он тихо сказал: «Ты отозван из роты
Для новой, особо серьезной работы.
На Волгу сегодня же выехать надо:
Опасность и здесь, и на юго-востоке;
Ты должен для жителей Сталинграда
Убежища вырыть в короткие сроки».

Кайтанов вздохнул, распрощался и вышел,
Ни Лели, ни Тани он в сквере не встретил.
Тревога… Тревога… Зенитки на крышах.
Стучат. И летает лохмотьями пепел.
И снова вокзал, эшелон и дорога.
Налет и бомбежка, отбой и тревога.

Замкнулось окруженье в Приднепровье,
Видна в бинокль противнику Москва.
В лесах осенних желчь смешалась с кровью,
В полях железной сделалась трава.

Родные реки взбухли, словно вены,
Побагровело зарево зари.
И где-то заключают джентльмены
О сроках нашей гибели пари.

А летчики сгорают в самолетах,
Чтобы в цистерны врезаться внизу,
И девушки молчат на эшафотах —
Не вырвете признанье и слезу.

Кто видел в жизни сразу столько горя?
Кто справиться бы мог с такой бедой?
Война идет на суше и на море,
Война и над землей, и под водой.

На море Черном, море непокорном,
Потоплен транспорт вражеский вчера.
По серым волнам носятся проворно
Немецкого конвоя катера.

Они бомбят. Они в запале мести.
Столбы воды. Столбы огня и гром.
Уже известно им, что в этом месте
«Малютка» прячется на дне морском.

Должно быть, у советской субмарины
Все управление повреждено,
Коль на поверхность вынесли глубины
Большое маслянистое пятно.

Но слишком рано о подводной лодке,
Чей след соляром черным забурлил,
Как о сраженной, в геббельсовской сводке
Уже кричит по радио Берлин.

Когда бы сквозь заклиненные люки,
Сквозь толщу вод проник в отсеки свет,
Видны бы были лица в строгой муке,
Да, в строгой муке. Но не в страхе, нет.

Высокий лоб морщиной перекошен,
Краснеют жилки воспаленных глаз.
Мне б лучше не узнать тебя, Алеша!
И надо ж было, чтобы ты как раз!