Гай Катулл - Книга стихотворений

Геллий, скажи, почему твои губы, подобные розам,
Кажутся нынче белей зимних чистейших снегов,
Если взглянуть на тебя, когда утром ты из дому выйдешь
Или в восьмом часу после полдневного сна?
Не приложу и ума, что сказать. Но, может быть, правду
Шепчет молва, что
Да, конечно! О том вопиют изнуренные чресла
Виктора, и от того след у тебя на губах.

Как же ты мог не найти, Ювенций, в целом народе
Мужа достойной красы, с кем бы ты сблизиться мог?
А полюбился тебе приезжий из сонной Пизавры,
Мраморных статуй бледней с раззолоченой главой!
Сердце ты отдал ему, его предпочесть ты дерзаешь
Мне? Берегись же, пойми, что преступленье творишь!

Если желаешь ты быть драгоценнее глаз для Катулла,
Квинтий, или того, что драгоценней и глаз,
Но отнимай у него, что глаз ему драгоценней,
Ежели есть что-нибудь, что драгоценнее глаз.

Лесбия часто меня в присутствии мужа порочит,
А для него, дурака, радость немалая в том.
Не понимает осел: молчала бы, если б забыла, -
Значит, в здравом уме. Если ж бранит и клянет, -
Стало быть, помнит, притом - и это гораздо важнее -
Раздражена, - потому так и горит, и кипит.

"Хоммода" стал говорить вместо общего "коммода" Аррий,
Вместо "инсидиас" - "хинсидиас" говорит.
Воображает, что он образчик тончайшего вкуса,
Если, хотя бы с трудом, "хинсидиас" произнес.
Мать, вероятно, его и вольноотпущенник дядя
Так говорят, а до них - матери мать и отец.
В Сирию послан он был, - и тогда отдохнули все уши,
Стали все те же слова чисто звучать и легко.
Мы перестали дрожать, что привьются такие словечки, -
Но неожиданно весть страшная к нам донеслась:
Только лишь Аррий успел переплыть Ионийское море, -
Как Хионийским уже стали его называть.

Ненависть - и любовь. Как можно их чувствовать вместе?
Как - не знаю, а сам крестную муку терплю.

Квинтии славят красу. По мне же она белоснежна,
И высока, и пряма - всем хороша по частям,
Только не в целом. Она не пленит обаяньем Венеры,
В пышных ее телесах соли ни малости нет.
Лесбия - вот красота: она вся в целом прекрасна,
Лесбия всю и у всех переняла красоту.

Женщина так ни одна не может назваться любимой,
Как ты любима была искренно, Лесбия, мной.
Верности столько досель ни в одном не бывало союзе,
Сколько в нашей любви было с моей стороны.

Что же он, Геллий, творит? - известно, что мать и сестрица
Зуд облегчают ему ночью, рубахи спустив.
Разве же ты не слыхал, что тот, кто препятствует дяде
Мужем доподлинно быть, занят преступной игрой?
И преступленья не смыть, о Геллий, ни крайней Тефии,
Ни Океану не смыть, легких родителю нимф.
Если бы даже, свершить не успев преступлений тягчайших,
Голову низко нагнув, стал он казнить сам себя.

Худ стал Геллий. А что? Живет при матери доброй,
Да и здоровой вполне, и с миловидной сестрой,
Сколько в родне у него прелестных девушек разных,
Кстати и дядя добряк - как же ему не худеть?
Пусть он не трогал того, что ему не положено трогать,
Ясно и так, что ему не исхудать мудрено.

Да народится же маг от неслыханной связи любовной
Геллия с матерью; пусть персов изучит волшбу!
Матери с сыном родным породить полагается мага,
Ежели только не лжет их нечестивый закон.
Пусть же будут богам его заклинанья угодны
В час, когда жертвенный тук в пламени таять начнет.

Геллий, не потому тебе доверял я всецело
В этой несчастной моей и безнадежной любви,
Не потому, что тебя я считал человеком надежным
И неспособным ко мне гнусные чувства питать, -
Нет: потому что тебе не матушка и не сестрица
Та, к которой меня злая снедала любовь.
И не настолько с тобой, я думал, мы были друзьями,
Чтобы за это одно мог ты мне яму копать.
Ты по-иному судил. Тебя привлекает любое
Дело, если ты в нем чуешь преступный душок.

Лесбия дурно всегда, но твердит обо мне постоянно.
Нет, пропади я совсем, если не любит меня.
Признаки те же у нас: постоянно ее проклинаю,
Но пропади я совсем, если ее не люблю.

Меньше всего я стремлюсь тебе быть по сердцу, Цезарь:
Что мне, белый ли ты, черный ли ты человек?