«Жену послезавтра и так бог к себе призовет – так зачем? Устрою себе отпуск. Покучу», – думал он.
Невербальное воплощение этого «покучу» Петр Петрович видел в лице непременно двух отвязных девиц старшего пубертатного возраста, каждая из которых долженствовала носить лиф не менее третьего размера.
– Только давай так, мило, – заскрипело из коридора низко-драматическое меццо-сопрано тещи, и Пуздрыкин сразу вспомнил себя, только лет на сорок моложе, пойманным на воровстве батареек. Лицо предательски залил сурик стыда. – Вернешься, билет покажешь, а то я тя знаю – за угол и к бабам. А Лизка помирай тут. Вот, держи. Для лекарства.
И теща протянула зятю пустую бутыль. Не желая лишний раз растрачивать себя на споры, Пуздрыкин схватил бутылку и вывалился из квартиры.
Но, едва отойдя от дома, решил осуществить первую часть замысла. Купил в Пятерочке «Новотерской», зашел за угол, и у гаражей стал переливать содержимое в тещину тару.
– Да, если вдруг по дурости решишь не ехать или там воды из колонки набрать – знай, – пригвоздил Петровича к месту знакомый до смерти скрип связок, – Лизка хоть и плоха, но еще в сознании. Шепну – так завещание враз перепишет.
– Да что вы, мамо… Я это… я вот тут…
– Ну да, ну да. Пить захотел.
Новотерская выскользнула из влажных рук Пуздрыкина и с шипением покатилась по земле. Теща посеменила к дому.
Протягивая вагонной проводнице билет, Пуздрыкин то и дело озирался и смахивал виноградного калибра пот с мощного лба. Он всей ширью спины чувствовал тещин взгляд в недрах вокзала. Когда состав тронулся, он еще долго всматривался в пустой состав – нет ли погони? И даже когда поезд проходил Подольск, Пуздрыкин вздрогнул – в промелькнувшем за окном силуэте привиделись знакомые черты.
Успокоился Петр Петрович только под Курском, когда пейзаж за окном со скучного и плоского сменился на рельефный со впадинами и холмами. География пространства сразу ввергла истосковавшееся по прекрасному Пуздрыкинское воображение в мечту о третьем размере. Его уста перестали произносить пугающую соседей по купе фразу «ведьма, ведьма», а в мозгу возник привычный образ кутежа.
Мой герой прибывал к месту высадки.
Город Удельное, являющийся конечным пунктом путешествия Пуздрыкина, имел мистическое расположение. Иной путешественник, взявший за цель прожить в Удельном энное количество дней или даже лет, по каким-то неведомым причинам проезжал его мимо, так ни разу и не побывав в нем.
Другие же, имевшие цель проскочить Удельное транзитом, неожиданно зависали в его многочисленных барах и кабаках, изрядное количество коих наблюдалось по большей части в единственной гостинице и возле вокзала.
В одном из таких шалманов под вывеской «Кафе “Семейное”» приводили организмы в чувство два юных и прекрасных создания. Милое, очаровательное, правда и не без типичного для представительниц среднерусской возвышенности муара тупости, лицо блондинки Тани имело патину вселенской усталости. И ничто, поверьте, ничто, ну, разве только большой розовый бант в хвосте волос, да узкие, подпирающие черную кожаную юбку ботфорты, не выдавало в ней опытную путану.
В диссонанс ей, на лице ее коллеги Леры пестрела дешевым китайским калейдоскопом целая палитра чувств. Опытный глаз сутенера мог вмиг выявить и сожаление, и жалость, и даже неподдельную радость в виду скорой разлуки с конкуренткой.
– Да ты чо, Танюх. Вот фа-а-к! – нараспев произносила Лера.
– Вот так, Леруха. Была баба, а теперь фуй – нетути, – отвечала ей Таня.
Тут надо сказать, что эта милая и очаровательная девушка с одним незаконченным высшим имела необычный дефект речи – в некоторых словах не могла произнести букву X. Правда она так же не могла произносить и другие буквы в некоторых других словах. Каждый раз словосложение происходило по какому-то одной ей ведомому пути, что, впрочем, никак не мешало собеседникам не только понимать Таню, но и вести с ней интенсивный диалог.
– Не смогу нафуй, дятишек иметь, мля. А если операцию не сделать, то через месяц ваще хопа. С медными ручками. «Пятьсот человек на сундук мертвяца, йохохо…»
– Фак, Танюха. Реально фак. Ой, как мне тебя жалко, – искренне признавалась Лера.
– Да в пихте я видала твою жалость.
– А чего говорят-то? Спид? Сифак?
– Дура, ты мля. Стала бы я тут с тобой сидеть. Пофер уже что. Жизнь авно. Давай бухать. Веселья хочу. Радости.
И хоть веселиться обеим выходил, ну, совершенно неурочный час, обе прелестницы с живостью принялись воплощать Танину программу максимум.
Читать дальше