Эдуард Лимонов - Атилло длиннозубое

Полковник Лоуренс крадется
(Сквозь дюны мотоцикл чихал…),
Вот-вот сейчас с фурой столкнется
Нацистов яркий идеал

Ночная Англии дорога
Посланника не встретит King,
Но встретит шáсси фуры строго
И смерти вдруг ужалит sting

Нацисты с орденами рады,
Еще не знают ничего
Что Эдуард за их награды,
Их нюрнбергские парады,
Лишится трона своего…

Полковнику в глаза, как лазер
Ударил с фуры яркий фар,
И был убит арабов father,
Враг оттоманов легендар…

Дожди в неделю Курултая…
Как сыро вдоль стены Китая!
Дымит жаровня залитая
Обильной влагой дождевой
А мы сидим, согнув колени,
Занявши древние ступени,
Опухшие от сна и лени,
Как два китайца мы с тобой…

Кочевники нас придушили,
Ограбили и оскорбили,
Там, в отдалении, шумят…
Вождя ублюдки избирают,
Дрова тяжелые таскают
И водку рисовую чтят…

«Вставай, а то возьмут нас снова
И изнасилуют опять!»
«Я не могу, я не готова
И не идти, и не стоять…»

Гарь, ветер, белые тюрбаны.
«Спешим, пока им не до нас!»
Туристами в такие страны
Кто ж ездит в столь опасный час.

Как тайна тайн природа молчалива,
Бежит лисица через жалкий лес,
А в Африке у льва свалялась грива,
В саванне вонь бензина, след колес…

Природа ненавидит человека,
Готовит бунт – вулканы, ледники
Нахмурились: «Да будет он калека!
Собьем с него генетики куски!

И разума лишенный обезьян,
Как волк трусцой из городов сбежит».
А Бог бормочет наверху: «Смутьян!»,
Он не вмешается, не защитит…

О Господи, на что он годен!
Смотрю на Бонда в свете ламп
Шон был приятно старомоден,
А этот как-то сиволап…

Зачем он так дерется много?
Как будто полицейский-brute?!
Он выглядит вполне убого,
Не джентльмен, совсем не good…

Мэри Клинг умерла в прошлом году
Это была маленькая загорелая женщина
С острыми чертами лица,
соответствовавшими ее фамилии
Четырнадцать лет Мэри Клинг
была моим литературным агентом
Девки в агентстве La nouvelle
agence плакали от нее
А мне нравилась Мэри
и ее крепкие сигареты
Мы отлично ладили с ней,
оба злые и агрессивные…
Однажды она продала
мою книгу в 135 страниц
За 120 тысяч франков
В издательство Flammarion!
Мы оба гордились тогда…
Эх, Мэри, Мэри, эх!
Когда ты вошла в мир
иной в сигаретном дыме,
Я уверен, они там все вскочили…

Пласты седых воспоминаний
Всплывают медленно со дна
Как моя мать была юна
В эпоху путчей и восстаний!

Ей год был, когда взяли Рим
Arditi в черном облаченьи,
И три, когда ушел сквозь дым
В кромешный Ад товарищ Ленин…

В ее двенадцать Гитлер взмыл
Кровавым стягом над Рейхстагом,
А в ее двадцать – к нам вступил
Гусиным шагом…

Дивизии и сгустки рот…
Вот в танковом кордебалете
К нам вся Германия идет,
А матери, – лишь двадцать эти…

Она бежала на завод
И бомбы скромно измеряла
Пусть к нам Германия идет!
Чтоб ты пришла и здесь пропала!

Отвинтим головы врагам,
Прокатимся по ним на танках,
Как мы катались по горам,
Когда детьми были, на санках…

В двадцать два года я был сдан
На руки миру и природе.
Отец – солдат, войны капкан,
Потом – победа…Легче, вроде.

И ей двадцать четыре было,
Когда оружье победило…

Сентябрь холодный и прямой,
Зачем-то на ноябрь похожий,
И с диктатурою самой,
С режимом полицейским, все же

Сентябрь строительством гудит,
Через дожди здесь льют бетоны
Из телевизора галдит
Нам кто? Двулицые Нероны.

Один – советский офицер,
Которому моча бьет в темя,
Другой же – питерский позер,
Такое нам двоится время…

Ну что я там забыл, в Европе этой?
Их скушные, безводные музеи,
Их пыльные военные трофеи,
Их жирные Амуры и Психеи,
Пейзажи с Ледой, лебедем продетой?

Проткнутой. А немецкие полотна?!
Бобов с свиньей покушавшие плотно,
Их мастера писали жирных дам!
За всю Европу я гвоздя не дам,
Не дам истертых тугриков с Востока,
Где Туркестана грезит поволока…

Жил в Вене. Переполненный музей!
Сквэр – километры ляжек, сисек, задниц,
Австрийских нашпигованных проказниц.
Немецкую тушенку дам – глазей!
Оправленную в Греции сюжеты
Богов с Богинями похабные дуэты,
Особенно Юпитер-сексопил,
Что не одну матрону загубил.

Потом я в Риме стены изучал,
Твой потолок, Сикстинская капелла!
Я восхищался, а потом скучал,
Все более скучал, зевая смело:
«Европа лишь кротовая нора».
Прав Бонапарт, ура ему, ура!