Лев Сорокин - Рябиновые зори

В мой дом пришли
  беда и Бетховен.
Откуда Бетховен узнал про беду?
Я слушаю музыку,
  хмурю брови,
И кажется мне:
  я из дома иду,
Иду от споров,
Иду от раздоров,
От мелких,
  никчемных,
  ненужных склок.
Иду я в леса,
Поднимаюсь я в горы,
Где в скалах плещется родничок.
К скале припадаю,
Струю ледяную
Я жадно, захлебываясь, ловлю.
Не вспоминаю про жизнь иную
И снова тебя
  и весь мир люблю!
И вновь могу под ливнями мокнуть
И к звездам взбираться по спинам скал.
Да здравствует
  с ветром хлынувший в окна
Рожденный землей музыкальный шквал!

Я ждал звонка… Температура сорок…
Я умирал,
Но ждал еще звонка.
Пускай тебя не отпускает город,
Скажи мне что-нибудь издалека!
Я ждал звонка.

А если позвонишь ты на закате?
Как медленно темнели облака…
Я знал,
  что телефон твой —
  у кровати,
Привстанешь —
  и дотянется рука.
Я ждал звонка.

Часы в ночи стучали громче грома,
Тащилась посекундная тоска.
А может быть, тебя и нету дома?
Я ждал звонка.

Зарю зажгли пылающие клены,
В окно ворвался огненный поток,
И день начался звоном телефона!..
И я до трубки дотянуться смог!

На мостовой снежинки кружат,
И ветер вертится волчком.
Но вдруг
  на снег,
  на лед,
  на стужу
Скатился с тучи
  гулкий гром.

Рванулась молния сквозь ветер.
Наверно,
  в туче февраля
Ее,
  как будто бы в конверте,
Прислала южная земля.

И белым ливнем снегопада
Закрыло черные леса.
Разубеждать меня не надо:
Еще бывают чудеса!

Ты давно и бессменно
  стоишь на посту
У окраины
  мира квартального.
И к тебе я несу
  и беду, и мечту —
Телефона-то нет персонального.
Словно плащ,
  твой прозрачный
  стеклянный наряд,
Но ты все-таки грустен моментами.
Телефон-автомат,
Телефон-автомат,
Ты набит
Не одними монетами.
Парень шепчет:
— Родная,
Прошу я,
Прости!
Зацвела на плотинке акация,
Через час
  самолет на Иркутск улетит,
Неужели нельзя повстречаться нам?

Кто-то камнем роняет рокочущий мат,
Кто-то плачет,
Сморкается,
Кается.
Телефон-автомат,
Телефон-автомат,
Ты железный,
Тебя не стесняются.

И порой отвечаешь ты мне невпопад,
Не с того ли ты грустен моментами,
Что все бури в тебе,
Как в копилке,
Лежат,
А потом выпадают монетами?

Я смотрю
  на тусклые седины,
Я читаю
  горькие морщины…
Это не морщины,
  а года —
Те,
  что не проходят без следа.
Думаю,
  а сколько же седин
За последний год
  прибавил сын?

Ставишь ты на стол отряды чашек
И сидишь,
  салфетку теребя.
Нет меня…
В Москве бываю чаще,
Чем за три квартала у тебя.

А к тебе — трамвай идет —
  не поезд.
Но весь день собраться не могу,
К вечеру,
  немного успокоясь,
Я решаю:
  «Завтра забегу!
Это близко,
  я всегда успею!»
Но назавтра
  в круговерти дел
Все от той же мысли цепенею,
Что опять к тебе я не успел!

Бабушка Варвара,
Где твоя могила?
Все трава покрыла.
Как я виноват.
Ты меня поила,
Ты меня кормила,
За руку водила
В дальний детский сад.
Бабушка Варвара!
Мы не понимали,
Как тебе бывало
По ночам невмочь!
Не спала в печали:
Где-то на Урале
Одиноко старилась
Старшенькая дочь!

А вторую доченьку
Молния убила, —
Что за наказанье
Налетело вдруг?
Ну а тут, у сына,
Как не любо-мило.
Гордая невестка
Да и неслух внук!
Сам-то сын нервишки
Измотал изрядно,
Как с войны гражданской
Возвернулся в дом,
Все ему невкусно,
Все ему неладно,
По столу порою
Грохнет кулаком!

Сын второй — болезный —
Из-под Пешта пишет,
Третий год воюет —
Старший политрук!..
Бабушка Варвара
Слушала, как мыши
Вход прогрызть пытались
В кованый сундук.

Тот сундук с вещами,
С ними спозаранку
Походить базаром,
Не жалея ног,—
Может, спекулянтка
Даст хоть полбуханки
За пуховый серый,
Стираный платок.

Бабушка Варвара!
Ты мне отдавала
Свой последний тонкий
Крохотный кусок:
«Иждивенцам хлеба
Отпускают мало,
Я останусь дома,
Внуку — на урок!»