Евгений Евтушенко - Волчий паспорт

Вокруг помоста был разбит целый бивак на песке – палатки, спальные мешки, мексиканские пончо, грубые одеяла. Пылало несколько костров, над огнем покачивались клокотавшие котелки. Пробираясь к сцене, приходилось внимательно смотреть под ноги, потому что легко можно было наступить на кого-то, лежащего в одиночестве или в обнимку. Одежда зрителей была самая наилегчайшая, пляжная – плавки, бикини, – это вызвало реплику Егора Исаева, впервые попавшего в капиталистический мир: «Докатились…» Натолкнувшись вслед за этим на пару, красовавшуюся в чем мама родила, он поперхнулся и далее реагировал только подавленными вздохами. Молодежь была явно небогатая, противопоставляющая свободу своего бивака расположенным вокруг платным пляжам с отдельными, абонируемыми на целое лето кабинами, с шезлонгами и коктейлями. Но от некоторых зрителей сильно попахивало спиртным, можно было видеть гуляющие из рук в руки чинарики марихуаны, кое-кто потягивал ноздрями кокаин, и возникал вопрос: а действительно ли все эти молодые люди пришли послушать стихи? Не является ли для отдельных из них этот фестиваль лишь развлечением, создающим иллюзию свободы от диктатуры скуки?

Организаторы больше всего боялись забюрократизированности атмосферы. Сциллу бюрократии они преодолели. Но фестиваль напоролся на Харибду анархии и начал на наших глазах катастрофически тонуть. Сцена шаталась от безалаберной толпы, плесканувшей на нее со всех сторон, как грязная, в нефтяных разводах, волна. Распоясавшееся в буквальном смысле меньшинство объявило, вне зависимости от желания большинства, диктатуру пляжа на сцене. Полицейские в форме держались не менее чем за три километра от сцены, что было с их стороны неглупо. Во времена терроризма даже под плавками мог скрываться револьвер или хотя бы небольшая бомбочка. Полицейские в штатском пошныривали, но, не без резона, побаивались. От государства представительствовали лишь машины «скорой помощи», стоявшие наготове в кустах.

Подходы к сцене, сама сцена и даже микрофоны никем не контролировались. Это была идея свободы публики, идея ее слияния с поэзией, идея поиска молодых неведомых талантов, якобы зарытых в пляжном песке. Но пляжный песок и почва поэзии – разные вещи. Свобода пляжа превратилась в диктатуру пляжа. От шести до девяти вечера приглашались высказаться все желающие.

В девять начинался вечер итальянской поэзии. Но когда итальянские поэты робко появились, пляж, захвативший сцену, и не подумал уступить место. По сцене метались человек сто в плавках или голышом с микрофоном, танцующим из рук в руки. Но вместо того чтобы наконец-то обнаружить свои, неведомые миру таланты, они орали нечто нечленораздельное, ничем не напоминающее стихи, или произносили доморощенные сексуальные или политические декларации.

Некоторые просто-напросто демонстрировали, почему-то перед микрофоном, определенные части тела, как будто эти части готовы были вот-вот задекламировать. Девушка лет семнадцати со слипшимися, мокрыми волосами, пересыпанными песком, держала микрофон минут пять, пошатываясь то ли от перевыпитости, то ли от перекуренности, и вообще ничего не могла сказать – звуки не складывались в слова. На ней была только коротенькая белая маечка, а трусики, видимо, где-то затерялись. Ее восторженно подняли на руки два могучих бородача, чьей единственной одеждой являлись цепочки с медальонами, болтавшиеся на мохнатых грудях, и показали девушку публике, очевидно, как символ великой невысказанности, которая выше поэзии.

Почему-то приволокли два голых манекена, выглядевшие весьма застенчиво рядом с голыми людьми. Кто-то прохаживался взад-вперед по краю сцены в гигантской карнавальной маске крокодила. Милый улыбчивый человечек, похожий на карлика-переростка, улучая момент, то и дело подскакивал к микрофону и пулеметно отчеканивал афоризмы Платона, Канта, Гегеля, Кропоткина, затем молниеносно удалялся и выжидал следующего момента для произнесения великих мыслей, им коллекционируемых.

Небритые организаторы в грязных шортах и пляжных резиновых сандалиях, сброшенные норовистым конем скандала, пытались добиться порядка столь беспорядочно, что сами стали частью общей дезорганизации. Их идея свободной пляжной публики отобрала у них самих свободу пользоваться микрофоном. Некоторые итальянские поэты, все-таки протиснувшиеся к микрофону, что-то пытались прочесть, но их заглушали, отпихивали мелкие бесы пляжа. Мелкие бесы вдруг показались бесами Достоевского, и пахнуло промозглой одурью нечаевщины, когда один из итальянских поэтов, пытаясь зловеще загипнотизировать публику, проорал «гражданскую» миниатюру буквально следующего содержания: