Евгений Евтушенко - Волчий паспорт

– Нельзя же в одной поэме сказать обо всем сразу, – пожал плечами Полевой.

– Мы и так уже сняли поэму из первого номера и перенесли в четвертый, – покачал головой Преображенский. – Тут же, как минимум, месяца на три работы. Значит, придется поэму переносить на осень?

И я уловил в глазах Поликарпова насмешливое торжество. Я вспомнил слова моей жены Гали, пригрозившей мне, что она со мной разведется, если я и дальше буду уродовать поэму. Но я не забывал и о другом, все лихорадочно взвешивая в этот миг в поликарповском кабинете. Все труднее и труднее становилось напечатать что-нибудь о преступлениях сталинизма. Страна вступала в период помпезной брежневской стагнации. В цековских и военных кабинетах уже началась работа над документом о реабилитации Сталина. Такая реабилитация, пусть даже частичная, могла отшвырнуть страну назад. «Братская ГЭС», печатающаяся лишь на исторической инерции, на долгое время могла остаться одним из последних библиотечных источников для молодежи, чтобы узнать хотя бы часть правды о времени террора и пыток. «Ничего, – подумал я. – Когда-нибудь я выброшу все, что они меня заставляют вписывать. Был же я когда-то прав, напечатав „Наследники Сталина“ с навязанными мне дополнениями. Ладно, беру грех на душу, сам и ответ буду нести. Но только перед Богом, а не перед теми, кто не сделал и десятой части сделанного мной. Главное в Галилее было то, что он сказал: „А все-таки она вертится…“ – а не то, что он говорил, когда ему приставляли нож к горлу…»

– Для того чтобы все это сделать, мне нужно не три месяца, а три дня, – сказал я, и насмешливая победительность в глазах Поликарпова потускнела.

Через три дня все собравшиеся снова встретились в том же самом кабинете.

Я прижал Поликарпова, и ему пришлось читать все в нашем присутствии. Было представлено все по пунктам:

1. Глава «Бетон социализма» – о первых пятилетках.

2. Глава «Я убит» – о многомиллионных жертвах во время войны.

3. Дополнение к главе «Нюшка» – о последствиях войны в деревне.

4. Глава «Партбилеты!» (Всего 16 строчек – максимум, что я из себя смог выжать.)

Поликарпов буквально въедался в дополнительные главы, но со смешанным чувством – боязни пропустить что-нибудь идеологически ошибочное и тайной гордости частичного соавторства.

– Кажется, неплохо, – сказал он осторожно, обводя нас глазами и ища в нас союзников. – Но вот о партии как-то уж очень мало. Может быть, ты еще бы поработал – гроханул бы этак строк семьсот, а то и тысячу?

Смеляков взорвался:

– Да вы что! Маяковский и то за всю жизнь только десять строк о партии написал. А я вот, например, ни одной…

– Да?! – переспросил его Поликарпов, тяжелея глазами, которые сразу налились каким-то прокурорским свинцом. Он как будто первый раз увидел Смелякова и кое-что, безусловно, засек в своей крутой памяти.

Потом Поликарпов обратился к Полевому:

– Слушай, Борис, может быть, эти шестнадцать строчек напечатать заглавными буквами, да хорошо бы красного цвета? Чтобы они выделялись в поэме, чтобы сразу бросались в глаза.

– Нет, это невозможно… – затряс головой Полевой. – Не по политическим причинам, конечно, а по типографским. Вы же прекрасно знаете, какие у нас неандертальские машины. Я уже три раза обращался с записками в ЦК.

Поликарпов прервал его:

– Потом, потом. – И вдруг неожиданно обратился ко мне по имени-отчеству: – Ну как, Евгений Александрович, может, все-таки поработаешь еще, напишешь еще хоть сотню-другую строк для родной партии?

– Да не может он больше! Не может! – вскочил со стула Смеляков, наливаясь яростью.

Поликарпов холодно смерил его взглядом.

На «государственного поэта» Ярослав Васильевич Смеляков явно не годился.

«Братская ГЭС» вышла в 4-м номере 1964 года. Из нее была выброшена глава «Прохиндей», вписаны три главы, вписано огромное количество балансирующих прокладок, которые я потом выбросил. Строчечных поправок всего было 593.

Когда в 1964 году в мастерской художника Олега Целкова я показал Артуру Миллеру верстку поэмы, испещренную красными карандашами, он был потрясен:

– Как вы можете писать в таких условиях? Что за люди вас так мучают?

Я показал ему на картину Целкова, где самодовольные уроды кромсали ножами живое тело разрезанного арбуза.

Однажды я позвонил Поликарпову по какому-то делу. Секретарша расплакалась:

– А вы еще ничего не знаете, Евгений Александрович? Дмитрий Алексеевич вчера как раз отошли. Какой все-таки человек это был! Когда я последний раз его навестила, он так мне и сказал: «Видно, отхожу. Передай жене, чтобы за эту неделю паек в распределителе не брала – не отработал». Вот какие люди были в нашей стране, Евгений Александрович! Нам с вами повезло, что мы их застали.