Евгений Евтушенко - Волчий паспорт

Он тут же снял трубку, позвонил в Союз писателей по вертушке:

– Отправляйте товарища Евтушенко завтра в Рим. С билетом для него у вас все в порядке?

Видя, что у меня все в порядке, я не удержался и спросил:

– Дмитрий Алексеевич, а как же мне отвечать на пресс-конференциях, если меня спросят, в чем все-таки причина снятия Хрущева? Ведь в материалах октябрьского пленума нет никакой ясности…

Поликарпов с преувеличенным вниманием начал перебирать груду папок на столе, как будто там и скрывалась та самая ясность, которая была столь необходима человечеству.

– В общем, так: давай увидимся сегодня в семь вечера у Суркова. Я тебя снабжу всеми необходимыми материалами.

Сурков в то время был секретарем Союза писателей, отвечавшим за иностранные связи.

Я рассказал Суркову о разговоре с Поликарповым, и оба мы сгорали от нетерпения увидеть «все необходимые материалы», проливающие наконец-то свет на снятие Хрущева. Ровно в семь за окнами появилось огромное черное тело «чайки», оттуда вышел Поликарпов в традиционной серой велюровой шляпе, в таком же сером габардиновом плаще и с яркой оранжевой клеенчатой папкой под мышкой, выделявшейся на фоне общей цветовой суровости его мужественно-монументального облика. Разговор неожиданно оказался коротким.

– Значит, едешь? – спросил Поликарпов, не глядя мне в глаза.

– Еду… – ответил я с некоторой опаской.

– В Италию?

– В Италию, в Италию, – успокоительно заверил его Сурков, как будто отводя подозрения в том, что я собираюсь вылететь в ЮАР по приглашению расистов. – Билет уже на руках. Вылет завтра утречком.

– Ну ладно… – вздохнул Поликарпов, неожиданно для меня и Суркова вставая и протягивая мне руку. – В общем, держись.

– А как же материалы, которые вы обещали? – не выдержал я.

Поликарпов положил на стол оранжевую папку.

– Тут все, что надо… – сказал он, опять не глядя в глаза. – Держись в этом направлении. Но откроешь папку лишь в воздухе.

Черная «чайка» за окном снова приняла в свое чрево Поликарпова, а я и Сурков напряженно глядели на оранжевую папку, лежащую на зеленом сукне стола.

– Откроем, Алексей Александрович? – предложил я.

– Я член партии со времен Гражданской войны, – усмехнулся Сурков. – Партийная инструкция была – открыть только в воздухе.

Однако в его глазах я поймал некоторую надежду на мою беспартийность. Я взял папку в руки – она была липкая на ощупь – и с беспартийной безответственностью открыл ее. Сурков прежде меня нырнул носом в бумаги, которые там лежали. И хотя партийный Сурков и я, беспартийный, были литературными врагами, мы начали сначала нервно, неверяще, а потом весело, безудержно хохотать. Те загадочные «материалы», которые надлежало открыть только в воздухе, представляли собой всего-навсего ничего не говорящие о причинах снятия Хрущева вырезки из «Правды», тассовские информации, брошюру Политиздата об октябрьском пленуме. И вдруг Суркова прорвало. Продолжая содрогаться от инерционного хохота, он в ярости затряс этими пустыми бумажками и, задыхаясь, с глазами, полными злости и слез, выкрикнул: «И вот так – всю жизнь! Всю жизнь!»

Кто знает, может быть, и у Поликарпова были подобные моменты, но я не был их свидетелем. Впрочем, однажды я был свидетелем его унизительного поражения. Это было осенью 1967 года. Я должен был ехать на месяц по приглашению университета Сантьяго-де-Чили, но перед этим по пути остановиться на три дня в Копенгагене для поэтического вечера по приглашению компартии Дании. И тут произошла классическая ситуация – меня вызвал Поликарпов.

– Что это за поездка? – раздраженно спросил он. – Какое отношение Дания имеет к Чили?

– Это по пути, – насколько можно терпеливей объяснил я.

– Мало ли что по пути. Вот побываешь в Чили, возвратишься домой, а потом уже и в Данию… Разъездились…

В психологии Поликарпова, человека, воспитанного и воспитывавшего других во времена железного занавеса, такая, нормальная для нормального человека, поездка была непредставимой.

– В общем, есть такое мнение – и не только мое: в Данию тебе сейчас ехать не резон, – твердо заключил Поликарпов. – Обойдешься.

– Дмитрий Алексеевич, но ведь у меня там послезавтра выступление. Объявлено во всех газетах, на улицах афиши. Это же компартия Дании…

– Мы с ними разберемся, – сказал Поликарпов, вставая и давая мне понять: вопрос с Данией закрыт.

Однако я не сдался. Выйдя от Поликарпова, я направился на следующий этаж, в приемную Суслова. Там стоял молодой солдат-охранник. Он узнал меня в лицо, улыбнулся и пропустил. А то ведь могли не пропустить – к членам Политбюро нужен особый пропуск. В приемной Суслова светилась, как лампада, лысина его многоопытного помощника – Воронцова. Воронцов считал себя литератором – он что-то писал о Маяковском и выпустил книгу афоризмов разных великих людей. Я как раз и застал его за этим занятием – он наклеивал на белые листы бумаги распечатанные афоризмы. Я рассказал Воронцову о моем разговоре с Поликарповым, упирая в основном на тот факт, что мой отказ остановиться на какие-то три дня в Дании может выглядеть как оскорбление датских коммунистов советской стороной и мной лично. Кроме того, добавил я, Поликарпов преподносит это как не только его мнение, а мнение руководства ЦК. Воронцов снял одну из множества телефонных трубок на столе.