Лора Томпсон - Представьте 6 девочек

Она все еще не стала Софией из «Пирога с голубями», способной хладнокровно сохранять контроль, но стремиться к полному удовлетворению со своим ловким и лукавым возлюбленным. Скорее она — Линда, которой необходимо «все сказать». Не сестрам, они лишь отчасти были в курсе, хотя Питер Родд явно что-то почуял: вернувшись в Англию в 1944-м, ворвался к Хейвуду Хиллу, кипя праведным гневом. Как многие серийные прелюбодеи, он весьма расстроился, когда былая жертва вдруг обошла его в той же игре. «Он доводит Нэнси до крайности, — писал Джеймс Лиз-Милн, пообедав с этой парой в „Кларидже“, — и вынуждает до нелепости тревожиться о том, как бы ему угодить. С какой стати муж налагает такие обязательства на жену?» Нэнси от природы не была склонна изменять: при всем ее митфордианском легкомыслии Нэнси имела сильное чувство вины и даже правильности. Кроме того, она боялась, что внезапно вспыхнувшее в Питере собственническое чувство уничтожит ее роман. Да и в целом непонятно было, как могут продолжаться эти отношения: Палевски вернулся во Францию, ненадолго наведался в Лондон в июне 1944-го и снова отправился освобождать родину бок о бок со своим победоносным генералом. «Да, без Полковника я грущу, — писала Нэнси Вайолетт Хаммерсли (которая сначала жалобно спрашивала: „А как же Руа?“ — а затем призывала к осмотрительности), — но не думаю, что мне придется целый год дожидаться новой встречи…» Ему она написала столько писем, что он именовал их charmante avalanche grise [27] (Нэнси покупала серые конверты в «Харродс»). Шуточка ее обидела, и Полковник постарался загладить свою грубость. Однако Нэнси понимала, что она-то буквально в поисках любви. В погоне за любовью она l’une qui aime , в то время как он l’un qui se laisse aimer [28]. Он был человеком, которому она все «сказала».

В самом начале игры она допустила неверный ход. Когда в биографии мадам де Помпадур Нэнси пишет, что для успеха романа в нем должен доминировать мужчина, по-видимому, она пытается себя уверить, что правильно поступила, наделив такой властью Палевски. Их любовь не была взаимной и равной: Нэнси вкладывала в эти отношения гораздо больше, чем Полковник, и он это, разумеется, знал. Однако благодаря светской смеси gentillesse , уклончивости и опыта он отыскал тот баланс, который поддерживал их колеблющиеся качели в движении. «Я люблю тебя, Полковник», — говорила она, и он отвечал: «Я знаю ». Да, это была игра, хотя Нэнси и приходилось платить партнеру и противнику больше, чем он стоил.

И все было не так уж просто. После знакомства с Палевски Нэнси ни разу не посмотрела на другого мужчину: можно сказать, в каком-то смысле он стал ее жизнью. В сентябре 1944-го, когда Полковник был уже во Франции, она писала матери: «Я бы все отдала ради того, чтобы жить в Париже». Почти через год она это осуществила — как и Джессика, вырвалась из объятий прошлого и ринулась в неизвестное будущее, где, чистой силой воли, добыла себе счастье. Нашелся и предлог: обеспечить Хейвуду Хиллу связи в Париже («продать „Сельские прогулки“ Коббета французам», по выражению Ивлина Во). То была ее собственная инициатива — ради Палевски.

«Я не могу жить без моего офицера, — писала она Диане, признаваясь и в другой причине переезда: — Жизнь здесь приятнее».

Возможно, она бы все равно уехала. Что у нее оставалось в Англии? Убитые горем родители, безнадежный инвалид сестра, неверный муж, серые развалины разбомбленного Лондона и повседневная работа в книжном магазине — ее позвали в партнеры, но как же ей надоело отсиживать с девяти до пяти. Что ж удивительного, если она влюбилась не только в мужчину, но и в мечту, мираж Парижа. И если она писала об Эдуарде де Валюбере, что он «вмещал в себя сорок французских королей», то таким же королем над королями она видела и Палевски. Будь он англичанином, едва ли ее любовь разгорелась бы с такой силой. Он воплощал мир Фрагонара, изящества, красоты и любезности, мир, ушедший в прошлое, — однако Нэнси стремилась вернуться в него, ибо теперь понимала, что он создан для таких, как она. Франция, описанная ею в «Благословении», — это Франция роскошных приемов, красивых, не затронутых войной людей, одержимых placement , с домами, полными имущества, чудесным образом уцелевшего при немцах, — и она всей душой верила в такую Францию. И даже нашла для себя такую личную Францию — в золоченом посольстве, где царила ее подруга леди Диана Купер (ее муж Дафф после войны был назначен послом), в модных домах Диора и Ланвина, в текстах Вольтера и Сен-Симона. И неважно, что это не слишком соответствовало реалиям Парижа. Как и Диана, Нэнси умела зажмуриться и не видеть то, чего не хотела видеть: последствий оккупации, расправу над коллаборационистами, женщин с выбритыми головами. Самый мощный дар Нэнси — воображение, а потому для нее блистательная Франция, где она обитала, была не иллюзией, но абсолютной истиной. «Они были все в точности как ОДИН, это безусловная истина», — писала она о дворе Людовика XV. Теперь она укрывалась в XVIII веке — рациональном, цивилизованном, умеющем развлекаться. Правда, этот век оставлял невостребованной ту часть ее натуры, что сформировалась в детстве — романтическую, эмоциональную, до мозга костей английскую.