Е. Готтендорф - Герман Геринг

В больнице Герингу сняли повязки, наложенные еще в Германии, и рана опять открылась; ее почистили, но тогда поднялась температура и возобновились боли. 21 ноября Карин сообщала в Стокгольм: «Рана выглядит получше, и температура упала, но Герман совершенно обессилел из-за потери крови, и переживания его измучили: он почти не спит по ночам».

В следующем письме, 30 ноября, она продолжила: «Состояние Германа ухудшилось, боль в ноге стала невыносимой, рана, которая уже начала заживать, открылась вновь, и из нее вышло много гноя. Сделали рентген и обнаружили, что внутри еще остались осколки пули и каменной крошки с мостовой, которые и вызывают воспаление. Пришлось делать операцию под наркозом, и после этого он три дня был без сознания, кричал, командовал уличным боем и стонал от ужасной боли. Вся нога у него опутана трубками, по которым выходит гной».

В больницу, проведать Геринга, пришли Ханфштенгль и Боденшатц, рассказавшие об арестах, происходивших в Германии. Карин узнала, что и на нее полиция выписала ордер на арест.

Чтобы снять боль и дать больному поспать, доктора прописали уколы морфия, которые делались два раза в день, но потом отменили их, боясь, что организм привыкнет к наркотику. 8 декабря Карин писала: «Рана сильно гноится, воспалено все бедро. Боль такая сильная, что Герман не может говорить, только мычит и кусает подушку, уже и морфий не помогает». Карин чувствовала себя разбитой. Ей пришлось переехать жить в больницу: несколько раз по пути из дома ее встречали коммунисты, ругавшие ее и бросавшие камни; один из камней сильно зашиб ей ногу.

Все же лечение имело успех: 24 декабря 1923 г. Геринга выписали из больницы, и они с Карин перебрались в отель «Инсбрук»; Геринг передвигался на костылях. «Я попыталась придать комнате хоть какой-то уют, — писала Карин, — но ничего не получилось: эта плюшевая мебель и яркий свет, режущий глаза, беспокоят и напоминают о случившемся. Местные штурмовики подарили нам елочку с игрушками. Герман целый день ковыляет на костылях, не находя себе места. Я не стала покупать ему подарок к Рождеству, чтобы его не расстраивать: я знаю, он захочет подарить что-то в ответ, а ему нельзя выходить. Вечером, когда стемнело, я почувствовала, что не могу больше все это терпеть, накинула пальто и вышла на улицу подышать воздухом. Там были сильный ветер и метель, но из открытого окна на первом этаже доносилась негромкая рождественская музыка, и я успокоилась. «Тихая ночь, святая ночь!» — пел чистый детский голос, и мне стало хорошо. Я поплакала, потом вернулась к Герману, чтобы его подбодрить. На следующий день я не смогла встать с постели: я простудилась, и у меня поднялась температура. Дорого пришлось мне заплатить за рождественскую песню!»

28 декабря она написала в письме: «Герман сильно изменился, как будто стал другим, он подавлен предательством и все переживает в себе, едва произнося несколько слов в день».

Болезнь Карин затянулась и дала осложнение на сердце, она стала нетрудоспособной и осталась такой до конца жизни. Геринг проклинал себя за страдания, которые он на нее навлек, он возненавидел своих политических противников за те несчастья, которые они причинили ему и Карин. Он продолжал принимать уколы морфия, чтобы снять боль в бедре и в паху, и скоро уже не мог обходиться без наркотика. Его жена с удивлением и ужасом наблюдала за тем, как он меняется у нее на глазах; ему исполнился всего 31 год, а перед ней был совсем не тот человек, за которого она выходила замуж два года назад: он не только изменился внешне, но и вел себя по-другому; и все же она продолжала его любить и оставалась с ним.

Геринг начал быстро прибавлять в весе, а его жена становилась все более хрупкой; все, кто видел ее в те годы, запомнили ее как тонкую северную красавицу с лихорадочно блестевшими глазами. Ей очень хотелось поехать весной в Швецию, но она не надеялась, что это удастся сделать: у нее болело сердце, и она не могла обходиться без сиделки.

Геринг решил вернуться в Баварию и сдаться властям, но Гитлер его отговорил, предложив остаться в Австрии и поработать над укреплением местного нацистского движения. Гитлер и Гесс сидели в тюрьме и ждали суда, они надеялись, что приговор не будет слишком суровым и что их освободят по амнистии; остальные участники путча тоже рассчитывали на помилование. Те, кто не попал под арест, разъехались по разным местам в поисках работы и денег.

Геринг решил задержаться в Инсбруке до окончания суда над Гитлером, а потом, в зависимости от обстоятельств, вернуться в Германию, либо уехать в Швецию, чтобы поискать там работу. «Мне нравится Швеция, — писал он теще, баронессе фон Фок, — ведь я германец и чувствую себя там среди своих. Я мог бы вернуться и в Германию, но именно в настоящую Германию для немцев, а не в эту еврейскую республику!»