Юстейн Гордер - Мир Софии

— Я так и думала.

— Прошу прощения, что давно не звонил, но я занимался нашим планом. Я могу плодотворно работать, только когда майор сосредоточивается на тебе и оставляет меня в покое.

— Странно.

— Тогда у меня, видишь ли, появляется шанс выйти из-под контроля, улизнуть от хвоста. Даже лучшая в мире разведка имеет ограниченную сферу деятельности, если в ней работает всего один человек… Я получил от тебя открытку.

— Ты имеешь в виду приглашение.

— Неужели ты осмелишься?

— Почему бы и нет?

— Никогда не известно, что может случиться на таком празднике.

— Так ты придешь?

— Конечно, приду. Но я хотел сказать кое-что еще. Ты подумала, что в тот же самый день приезжает из Ливана отец Хильды?

— Честно говоря, нет.

— Он явно не случайно позволяет тебе организовать философический прием в тот день, когда сам возвращается в Бьеркели.

— Я уже говорила, что не подумала об этом.

— Зато он подумал. Ну ладно, мы все обсудим. Можешь прийти в Майорстуа прямо сейчас?

— Мне нужно прополоть клумбы.

— Тогда к двум часам. Успеешь?

— Приду.

Альберто Нокс снова поджидал Софию на крыльце.

— Садись рядом, — сказал он и на этот раз тоже приступил прямо к делу. — Мы с тобой беседовали о Возрождении, барокко и эпохе Просвещения. Сегодня речь пойдет о романтизме, который можно назвать последней эпохой европейской культуры. Мы приближаемся к концу длинной истории, дитя мое.

— Неужели романтизм продолжался так долго?

— Он появился на исходе XVIII века и существовал до середины следующего, после чего говорить о целых «эпохах», охватывающих литературу и философию, изобразительное искусство, естественные науки и музыку, уже не приходится.

— А романтизм составлял такую эпоху?

— Романтизм называют последним в Европе выражением «общего мировоззрения». Он зародился в Германии в виде реакции на характерное для эпохи Просвещения одностороннее превознесение разума. Молодежь Германии, казалось, облегченно вздохнула, когда не стало Канта с его холодным рассудком.

— И что пришло ему на смену?

— Новыми лозунгами стали «чувство», «воображение», «ощущение» и «страсть». Отдельные мыслители эпохи Просвещения — в частности, Руссо — также указывали на значение чувств, но они делали это, критикуя односторонний акцент на разуме. Теперь же подводное течение вышло на поверхность и стало определяющим в культурной жизни Германии.

— Значит, Кант больше не пользовался успехом?

— И да и нет. Многие романтики считали себя его наследниками, ведь Кант доказал, что существуют пределы для нашего познания «вещи в себе». С другой стороны, он подчеркнул важность вклада, который вносится в познание нашим Я. Теперь индивидуум обрел свободу собственного толкования действительности. Романтики воспользовались этим для едва ли не беспредельного поклонения личности, что, в частности, заставило всех по-новому оценить гений Художника.

— И много было таких гениев?

— Например, Бетховен. В его музыке мы встречаемся с человеком, выражающим собственные чувства и страсти. Бетховен был, так сказать, «вольным художником» — в отличие от мастеров барокко, таких, как Бах и Гендель, которые сочиняли свои произведения в честь Бога и нередко придерживались крайне жестких правил композиции.

— Я знаю только «Лунную сонату» и «Симфонию Судьбы» [45] .

— Но ты наверняка слышишь романтичность звучания «Лунной сонаты» и драматизм «Симфонии Судьбы».

— Ты говорил, что гуманисты эпохи Возрождения тоже были индивидуалистами.

— Да, между Ренессансом и романтизмом много общего. Их, в частности, объединяет упор на значении искусства для человеческого познания. Кант и здесь внес свою лепту, анализируя всепоглощающее впечатление, которое производит на нас красота, например, в произведении искусства. Когда мы отдаемся во власть искусства, не преследуя иных целей, кроме чисто художественного переживания, мы приближаемся к восприятию «вещи в себе».

— Значит, художник может передать то, что не способен выразить философ?

— Так считали романтики. Согласно Канту, художник свободно играет своей способностью к познанию. Мысли Канта развил немецкий поэт Шиллер. Он пишет, что творчество художника напоминает игру, а только в игре человек чувствует себя свободным, потому что тогда он диктует собственные законы. По утверждению романтиков, лишь искусство способно подвести нас к «невыразимому». Кто-то сделал следующий шаг — и сравнил художника с Богом.