Станислав Лем - Диалоги

Из вышеизложенного следует, что сеть отвечает за каждый свой поступок, поскольку в момент принятия решения она «свободна». Она ответственна за свою личность, сформированную всеми предшествующими решениями от начала существования. Никакое решение не было полностью обусловлено, оно могло (кроме всего прочего, из-за «случая») быть изменено. Вероятность такого «случая» в каждой ситуации невелика, но она существует. Когда сеть состоит из большого количества элементов (как человеческая – из десяти миллиардов), то никогда не случается так, чтобы в действие дважды подряд вступали те же самые процессы и элементы, которые присутствовали в аналогичной предыдущей ситуации. Это увеличивает возможность случайности. По традиции считается, что существует ответственность за «полностью свободный акт действия», однако в действительности подобной абсолютной свободы нет. Это – лишь недостижимая предельная ценность. То, что в сети постоянно, – это ее прошлое, ее собственная история. Каждое отдельное решение, каждый шаг на жизненном пути возникает в столкновении истории сети с ее современностью. История сети – это накопленный заряд всех предыдущих решений, это ее личность. Современность – это выбор, в какой-то степени определенный индивидуальностью, а в какой-то – случайный, поскольку он следует из статистической природы сетевых процессов. В этом смысле каждое решение представляет собой некую периферию случайности, оно может быть более или менее вероятным, но оно никогда не может быть несомненным и – тем самым – свободным. Чем дольше существует сеть, тем сильнее давит груз прошлого, тем в меньшей степени она свободна в принятии решений. Однако личность окончательно проявляется лишь в последнем опыте – в смерти. До ее наступления сеть в своих действиях по-прежнему, хотя и все в меньшей степени, свободна. Эту свободу она теряет окончательно в момент уничтожения. И это все, что я хотел тебе сказать о жизни и смерти, рассматриваемых с точки зрения кибернетики, друг мой.

ГИЛАС. Это твое сообщение, не скрою, я еще долго буду осмысливать. Однако как видятся перспективы кибернетического воскрешения, о котором ты упоминал?

ФИЛОНУС. Ну, это слишком сильно сказано. Я говорил о перспективах продолжения личного существования после смерти организма, не более того.

ГИЛАС. Но ведь это одно и то же.

ФИЛОНУС. Ты убедишься в том, что это не так, мой Гилас, – но не сегодня.

ФИЛОНУС. Здравствуй, Гилас. Какой сегодня прекрасный день!

ГИЛАС. А, это ты? Я так зачитался, что не слышал, как ты подошел.

ФИЛОНУС. Что за книга так тебя увлекла?

ГИЛАС. «Записки из подполья» Достоевского.

ФИЛОНУС. Правильный выбор. Это, по сути, великолепное чтение для того, кто, как ты, стремится проникнуть в тайны кибернетики.

ГИЛАС. Ты так считаешь? А у меня в процессе чтения возникло множество сомнений, которыми я бы хотел с тобою поделиться. Эти понятные, хотя и сложные конструкции, какими являются твои сети, конечно, обладают собственными целями, свободой выбора, способны понимать, обладают интеллектуальными способностями, а все-таки что общего они имеют с миром чувств и человеческих стремлений? Возникшие, как мы считаем, в результате эволюции, которая снабдила нас целым комплексом способностей к самосохранению, мы обязаны избегать страдания, владеть интуицией, стремиться к развитию, максимально реализовывать собственные возможности – в то время как действительность гораздо сложнее. Не обманывает ли человек сам себя? Не находит ли он извращенное удовольствие в страдании, даже собственном? Не нравится ли ему уничтожать? Не является ли он существом, созданием, исполненным коварства, в котором есть множество запертых дверей, безрадостных тайников, двуличия? Жертвой дурных страстей, рабом собственных желаний, пустоты, темного стремления к реализации своих амбиций, мечты о власти? Ты можешь нарисовать мне схему сети с признаками самообмана? Или сети, которая будет приносить человеческие жертвы молоху «долга»? Или такой, что стремится к максимальному чужому страданию, потому что именно в нем обретает успокоение и наслаждение? Могут ли быть, о конструктор, сети ослепленные и фанатичные, сети, чья великолепная и сложная конструкция служит единственно для обмана и унижения себя и мира? Ты сможешь сконструировать для меня такие сети, Филонус? Если нет – нет смысла рассуждать о кибернетике.

ФИЛОНУС. Вижу, что ты внимательно читал Достоевского, друг мой. Я понимаю, что не интерес к конструкции говорил сейчас твоими устами, но слова эти вызваны гневом пополам с печалью, гневом, борющимся с отчаянием, – он обычно охватывает нас, когда мы с надлежащей добросовестностью начинаем задумываться о роде человеческом. Но на самом деле эти камни – не в огород кибернетики.