Брэм рассказывает и о своих личных наблюдениях над этими животными. «В Африке, — пишет он, — у меня довольно долго жили гиены. Приехав в Хартум, я купил двух молодых гиен. Зверьки были величиной с полувзрослых такс. Шерсть у них была мягкая, тонкая, темносерого цвета. Они были очень дики, несмотря на то, что некоторое время жили в доме одного туземца. Мы их заперли в темный большой хлев. При своих ежедневных визитах туда я обыкновенно видел в каком-нибудь углу четыре зеленоватые блестящие точки. Когда я приближался, гиены фыркали и шипели, а когда я хотел схватить одну из них, она меня пребольно укусила. Сначала гиены вовсе не боялись побоев, но мало-помалу стали понимать мою власть над ними. В один прекрасный день я им ясно указал, каковы должны быть наши взаимоотношения. В этот день служитель, накормив гиен, стал играть с ними, но они так сильно покусали ему руку, что он после этого целый месяц не мог ничего делать. Гиены теперь были уже вдвое больше ростом, чем в то время, когда их к нам принесли: они могли уже выдержать более сильное наказание. Я решился проучить их порядком и полагал, что лучше убить одну из них, чем подвергаться опасности быть ими искусанным.
Решившись на это, я стал их обеих бить хлыстом до тех пор, пока они не перестали ворчать и фыркать при моем приближении. Желая убедиться в их укрощении, я через полчаса стал подносить руку к их мордам. Одна из гиен спокойно обнюхала руку, другая пробовала ее укусить и была снова сильно наказана. Сутки спустя я снова вошел в хлев и оставался там довольно долго. Гиены казались вполне послушными и уже не пробовали меня кусать. С этого времени строгих наказаний больше не требовалось, их злобный нрав был подавлен, и они вполне подчинились мне. Только еще один раз мне пришлось наказать своих питомцев, бросив их в воду. Между прочим, это самое действительное средство для укрощения диких зверей. Через три месяца после того, как я их купил, я мог играть с ними, как с собаками, не опасаясь укусов. С каждым днем гиены привязывались ко мне все больше, бывали очень рады, когда я к ним приходил, но выражали это очень странным образом. Как только я входил в хлев, обе гиены вскакивали и начинали с воем прыгать около меня. Они клали передние лапы мне на плечи, обнюхивали мое лицо и наконец поднимали хвост вертикально кверху и на пять сантиметров выпускали из заднего прохода вывороченную прямую кишку.
Гиены всегда здоровались со мною таким образом, и я заметил, что самое курьезное в этой встрече — выпускание кишки — служило у них признаком радости и хорошего настроения.
Когда я хотел взять гиен к себе в комнату, я открывал хлев, и они бежали за мной. Как ласковые собаки, гиены прыгали вокруг меня, протискивались между ног, обнюхивали руки и лицо. На нашем дворе я мог ходить с ними повсюду, не боясь, что они убегут. Впоследствии, будучи в Каире, я водил их на тонкой веревке по улицам города, к великому ужасу всех почтенных мусульман, считающих их нечистыми и даже злыми духами. Гиены так полюбили мое общество, что иногда, если служитель забывал запереть дверь в хлеве, посещали меня и без приглашения. Я жил во втором этаже, а хлев помещался в нижнем, но это не смущало гиен. Они хорошо ходили по лестнице и часто приходили в комнату. Посторонним было очень странно и даже несколько страшно видеть, как мы вечером пили чай.
Гиены очень охотно грызли сахар, но ели и хлеб, намоченный в чае. Обычно мы кормили их бродячими собаками, которых специально для этого стреляли. Даже во время долгого пути по Нилу на простой лодке из Хартума в Каир мы добывали для них бездомных собак, которые встречаются на Востоке повсюду. Обычно мы давали им корм через каждые два или три дня, но раз им пришлось поголодать восемь дней, так как невозможно было достать корм. Нужно было видеть, с какой жадностью они кинулись на мертвую собаку, — они визжали и хохотали от радости. Несколькими ударами зубов они вскрыли у трупа грудную и брюшную полости, и черные их морды с наслаждением стали рыться во внутренностях. Скоро головы гиен превратились в бесформенные комки, облепленные запекшейся кровью и слизью, но они все еще продолжали пиршество. В жадности они не уступали грифам, а обжорством даже превосходили их. Через полчаса после начала кормления от целой собаки обычно оставались только череп и хвост, все остальное, даже ноги, бывало съедено с кожей, шерстью и костями. Гиены не брезгали никаким мясом; только мяса грифов они не ели даже после длительной голодовки.
Читать дальше