'Иван

А. С. Суворину, 8 февраля, Москва, Больш. Моск. гостиница.

«Перепись кончилась. Это дело изрядно надоело мне, так как приходилось и считать, и писать до боли в пальцах, и читать лекции 15 счетчикам. Счетчики работали превосходно». /

/ А. С. Суворину, 1 марта, Мелихово. «На съезде актеров Вы, вероятно, увидите проект громадного народного театра, который мы затеваем. М ы, т. е. представители московской интеллигенции (интеллигенция идет навстречу капиталу, и капитал не чужд взаимности)».

…«Художник Левитан (пейзажист), повидимому, скоро умрет, у него расширение аорты». Л. А. Авиловой, 18 марта, Мелихово. «Сердитая Лидия Алексеевна, мне очень хочется повидаться с Вами, очень - несмотря на то, что вы сердитесь и желаете мне всего хорошего «во всяком случае». Я приеду в Москву до 26 марта, по всей вероятности, в понедельник, в 10 часов вечера; остановлюсь в Большой Московской гостинице, против Иверской. Быть может, приеду и раньше, если позволят дела, которых у меня, увы!, очень много. В Мое кве я пробуду до 28 марта и затем, можете себе представить, поеду в Петербург.

Итак, до свидания. Смените гнев на милость и согласитесь поужинать со мной или пообедать. Право это будет хорошо». Г. М. Чехову, 19 марта.

…«освобожден ли от платы Вениамин Евтушевский. Скажу тебе по секрету: за Вениамина внес я плату за первое полугодие».

В. Н. Семенковичу, март, Мелихово. «Я сам нездоров: плюю кровью». Л. А. Авиловой, 22 марта, Москва, Болыи. Московс. гост. № 5, Суббота.

«Я приехал в Москву раньше, чем предполагал, когда же мы увидимся? Погода туманная, промозглая, а я немного нездоров, буду стараться сидеть дома! Не найдете ли Вы возможным побывать у меня, не дожидаясь моего визита к вам?»

. Оболенскому, 22 марта, Москва. Приезжайте, голубчик, сегодня в «Славянский

Базар». Я заболел» Ему же, 23 марта, Москва. «Идет кровь». Болыи. Моск. гост. № 5 В. А. Гольцеву, 23 марта, Москва.

…«Вчера вечером со мной случился скандал: толь ко что сел обедать, как из легкого пошла кровь, которую я унял только к утру. И ночевать пришлось не дома. Будь здоров и Богом храним. Воскресенье».

Л. А. Авиловой, 28 марта, Москва.

«Ваши цветы не вянут, а становятся все лучше. Коллеги разрешили мне держать их на столе. Вообще вы добры, очень добры, и я не знаю, как мне благодарить Вас.

Отсюда меня выпустят не раньше Пасхи; значит, в Петербург попаду я не скоро. Мне легче, крови меньше, но все еще лежу, а если пишу письма, то лежа». А. С. Суворину, 1 апреля, Москва.

«Доктора определили верхушечный процесс в легких и предписали мне изменить образ жизни. Первое я понимаю, второе же непонятно, потому что почти невозможно. Велят жить непременно в деревне, но ведь постоянная жизнь в деревне предполагает постоянную возню с мужиками, с животными, стихиями всякого рода, и уберечься в деревне от хлопот и забот так же трудно, как в аду от ожогов. Но все же буду стараться менять жизнь по мере возможности, и уже через Машу объявил, что прекращаю в деревне медицинскую практику. Это будет для меня облегчением, и крупным лишением. Бросаю все уездные должности, покупаю халат, буду греться на солнце и много есть. Велят мне есть раз шесть в день и возмущаются, находя, что я ем очень мало. Запрещено много говорить, плавать и проч. и проч.».

«Автора «Палаты № 6» из палаты № 16 перевели в № 14. Тут просторно, два окна, потапенское освещение, три стола. Крови выходит немного. После того вечера, когда был Толстой (мы долго разговаривали), в 4 часа утра, у меня опять шибко пошла кровь».

«Я пишу уже не лежа, а сидя, но, написав, тотчас же ложусь на одр свой».

Ал. П. Чехову, 2 апреля, Москва, Девичье поле клиники.

«Температура нормальная, потов ночных нет, слабости нет, но снятся архимандриты, будущее представляется весьма неопределенным и, хотя процесс зашел еще не особенно далеко, необходимо все-таки, не откладывая, написать завещание».

А. И. Эртелю, 17 апреля, Мелихово.

…«Толстой пишет книжку об искусстве. Он был меня в клинике и говорил, что повесть свою «Воскресенье» он забросил, так как она ему не нравится, пишет же только об искусстве и прочел об искусстве 60 книг. Мысль у него не новая; ее на разные лады повторяли все умные старики во все века. Всегда старики склонны были видеть конец мира и говорили, что нравственность пала до пес plus ultra, что искусство измельчало, износилось, что люди ослабели и проч. и проч. Лев Николаевич в своей книжке хочет убедить, что в настоящее время искусство вступило в свой окончательный фазис, в тупой переулок, из которого ему нет выхода (вперед). ничего не делаю, кормлю воробьев конопляным семенем и обрезываю по одной розе в день».