Виктор Улин - Хрустальная сосна

Мне было плохо. Причем совершенно иначе, чем до операции. Тогда мне казалось, что тело мое, словно мертвое дерево, выжжено изнутри мечущейся там болезнью. Сейчас пришло совершено иное ощущение. Давным-давно, в теперь уже абсолютно нереальном детстве у меня была обычная для шестидесятых годов игрушка. Небольшие деревянные кубики, оклеенные разрезанными картинками. Выкладывая их в прямоугольную коробку, я получал то веселого щенка с разноцветным мячиком, то доброго ежика, тащившего на спине три белых гриба, то зеленого лягушонка на листе кувшинки… И сейчас я казался сам себе картинкой, сложенной из этих кубиков наугад. Форма прямоугольника была верна, но грани и фрагменты картинок перемешались и то, вышло, оказалось совершенно бессмысленным. Я жил и дышал, но это жила лишь внешняя форма; сам я словно был рассыпан на части, а потом собран кое-как, и теперь мое тело мне не принадлежало и отказывалось слушаться…

И я снова впал в тяжелый сон.

- …А ну просыпайтесь… Давайте-давайте…

Я через силу открыл глаза. Надо мной склонилась незнакомая медсестра.

- Нельзя после наркоза дого спать… Давайте глаза открывайте…

Это получилось у меня с неимоверным трудом.

- А где ваши родственники?

Я смотрел на нее непонимающе.

- Ну, - пояснила она. - Всегда приходят ухаживать за послеоперационными больными. Приподнять, перевернуть… И кто вас кормить будет?

- А что… - прохрипел я, поражаясь звуку своего голоса, отвыкшего от речи. - В больнице разве не кормят?

- Кормят, - медсестра, похоже искренне удивилась моему вопросу. - Но… Но после операции нужна специальная пища. Просто бульон и что-нибудь подобное. А у нас в столовой только каша…

- Ничего, - пробормотал я, снова закрывая глаза. - Не умру…

У меня мелькнула мысль, что другой позвонил бы перед операцией родителям. Но я знал, что поступил правильно.

- Ну ладно. Сейчас доктор придет, вас посмотрит.

Я промолчал. Разговор меня высосал, а тошнота мучила по-прежнему. Через некоторое время к моей койке подошел уже знакомый палатный врач в золотых очках.

- Как себя чувствуем? - спросил он, заглянув мне в глаза.

Я пожал плечами.

Женщина стащила простыню с моей соседки и принялась подсовывать ей судно. Меня охватил новый приступ тошноты.

- Где… я? - наконец задал я вопрос.

- В реанимации, - спокойно ответил врач. - То есть в палате послеоперационного периода.

Реанимация… Прежде это слово вызывало во мне ужас. Реанимация - нечто среднее между жизнью и небытием, страшное место вроде камеры смертников. А теперь мне было уже все равно, где лежать. Хоть в реанимации, хоть в морге. Хоть на том свете.

- Вы полежите тут несколько дней, - добавил врач, словно читая мои мысли. - А потом переведем вас обратно в простую палату. Сразу после операции под общим наркозом положено некоторое время провести в реанимации.

Я молча кивнул.

- Ну что ж, выглядите вы неплохо, - подытожил он. - Завтра посмотрим и перевяжем вашу руку. А пока отдыхайте и восстанавливайте силы. Постарайтесь только не спать некоторое время. Так надо после наркоза. Я опять кивнул, не найдя смелости спросить, что сделали с моими пальцами, если они так чешутся и болят…И врач ушел, а я остался лежать. На спине, не в силах перевернуться хотя бы на бок - словно тяжелый опрокинутый жук - до самого вечера. Несколько раз приходила медсестра и ставила мне капельницу. Видя, что я совершенно один и никто за мной не ухаживает, сердобольная женщина в цветастом платье - как выяснилось, невестка той, что лежала после операции на соседней койке и тихо охала весь день - пыталась поправлять мне одеяло, поила меня водой, чаем и даже специально сваренным бульоном, которого у нее было много, поскольку свекровь от всего отказывалась. Я с благодарностью принимал ее уход, и у меня не было сил смущаться, что абсолютно чужой человек незаслуженно участлив ко мне.

До самого вечера я старательно пытался не спать, как велел доктор. С великим трудом я дождался последней капельницы и разрешения уснуть. За этот день, в течение которого лежал, почти не шевелясь, я устал больше, чем от самой напряженной смены в колхозе…

А на следующее утро сестра стала делать мне перевязку. Она сама, достала из-под простыни мою руку - мою больную руку с зудящими пальцами, размотала бинты - и я увидел… Того, что болело, и чесалось, на самом деле уже не существовало. Осталось лишь то что когда-то называлось моей рукой. Той самой, которой я играл на гитар, ласкал Инну, держал карандаш и плоскогубцы, даже стрелял из автомата… Но теперь это была уже не рука. Не моя рука. На месте трех пальцев бугрилось что-то чужое, уродливое, сочащееся кровью, перечеркнутое стежками швов, из которых вдобавок торчали резиновые трубки…