mmmavro.org | День 24, Демон

Да и не выполнит он, повторяю, никаких своих обещаний! Ему нельзя верить. Ложь, обман – это его природа. Подлинная натура.

А может?.. – Альберт Игнатьевич вдруг усмехнулся, словно ему только что пришло в голову что-то забавное. – А может, Вам вообще не стоит с ним разговаривать?.. А?.. Антонина Захаровна?.. Так Вы только скажите! Отдайте мне тогда амулет прямо сейчас и произнесите вслух: «Раб!» И всё! Он Ваш. Зачем, действительно, время-то терять? Ну?..

Антонина Захаровна хотела уже что-то сказать, но в этот момент лежащий на полу юноша вдруг на миг поднял голову и кинул на Антонину Захаровну быстрый взгляд. И было в этом его взгляде столько нежности, тихой, безнадежной мольбы и какой-то страшной, нечеловеческой тоски и грусти, что слова буквально замерли у женщины на устах. Застряли в горле.

– Ладно, – после небольшой паузы вздохнул Альберт Игнатьевич, – дело Ваше. Я Вас предупредил. Я вернусь через полчаса. И не забудьте, о чем я Вам говорил! Не верьте ни единому его слову! Ни единому! Это – демон. Искуситель.

Альберт Игнатьевич еще раз ободряюще улыбнулся на прощанье Антонине Захаровне, легко поднялся и вышел.

Антонина Захаровна осталась сидеть в кресле, судорожно прижимая к животу гладкую и прохладную на ощупь фигурку и неотрывно глядя на…

Он медленно поднял голову и улыбнулся. Антонина Захаровна почувствовала, что у нее перехватило дыхание и глаза застилают слёзы.

Да! Это был он!.. он!.. Все эти годы вдруг внезапно исчезли, истлели, растаяли, словно их никогда и не было; и она снова была той… юной… наивной и доверчивой девчонкой… влюбленной до безумия, до неистовства, по потери самой себя!..

Антонина Захаровна ощутила, что она проваливается, проваливается куда-то, в какую-то сладкую манящую бездну, растворяется, тает, тонет в ней, в его глазах, в этом влажном, бездонном, мерцающем взгляде. Он затягивает, дразнит, притягивает ее, обещает и таит в себе так много!.. что-то неслыханно-прекрасное, какие-то немыслимые восторги и наслаждения! манит забыть всё, махнуть на всё рукой и броситься, кинуться с головой в этот упоительный океан неги и страсти. И нежности! В этот водоворот, в этот омут! И утонуть в нем. А там – будь, что будет!

Лишь бы только быть рядом с ним, с ее любимым,.. вот сейчас встать,.. подойти к нему,.. обнять и прижаться, прижаться к нему,.. крепко-крепко!.. прильнуть… навсегда… навек!.. отдать, пожертвовать ради него всем… собой, жизнью, судьбой… Всем! Только бы любить его, только бы видеть его, только бы дышать им…

– Хм! – раздался вдруг в голове у Антонины Захаровны какой-то отчетливый смешок, в котором почудился ей почему-то голос Альберта Игнатьевича, и она словно очнулась.

Он был уже совсем рядом. Он сидел на полу у ее ног и гладил ей руки, тихо и ласково, с невыразимой любовью целовал их, каждый отдельно пальчик… Забытая и брошенная фигурка небрежно валялась рядом с креслом.

Антонина Захаровна резко, не успев даже ничего понять и подумать, одним рывком высвободила руки, нагнулась и крепко схватила амулет.

Её любимый не сопротивлялся. Он не пытался ее удержать, как-то помешать ей. Он лишь бессильно уронил руки и безвольно опустил на грудь голову. И было в этом его жесте столько тихой покорности, тоски и боли, что Антонине Захаровне стало вдруг его безмерно жаль, как будто она его только что чем-то незаслуженно обидела, оттолкнула, предала…

Ей захотелось его как-то утешить, успокоить, сказать что-то хорошее, приятное, но она не знала, что.

– Прости меня! – вдруг неожиданно вырвалось у нее. Он с удивлением поднял глаза.

– Что ты, милая! – с бесконечной любовью и состраданием глядя на нее, тихо произнес он. – Это ты меня прости. За всё! За все годы без меня. За то, что я ушел тогда. Но знаешь, любимая, я ведь не мог остаться!..

– Ты меня любишь? – замирая, спросила Антонина Захаровна.

– Люблю ли я тебя!? – с горечью воскликнул он. – Я люблю тебя так, как могут любить одни только боги! Или демоны. Даже сильнее! Даже еще больше!!

– Больше?.. – как эхо, зачарованно откликнулась Антонина Захаровна.

Ей хотелось слушать и слушать его, еще и еще. Смотреть, любоваться им, упиваться звуками его голоса. Чтобы он говорил и говорил, рассказывал и рассказывал о своей великой любви к ней!.. Божественной! Дьявольской. Демонической!

– Больше! – с еще большей горечью глухо подтвердил он. – Больше, чем дозволено даже богам. Я оставил тебе свой амулет, хотя и не должен был, не смел этого делать…